Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Где?

Тот указал в лощину. Вард, опираясь на локти, поднял голову. Несколько секунд вглядывался в темноту, потом отвернулся.

– Вы его видите? – прошептал Кандински. Голос его срывался. Не сразу дождавшись ответа, он схватил Варда за запястье и сжал как клещами. В слабых отблесках белой пыли Вард ясно видел горящий в его глазах огонь.

– Вард! Вы видите?

Могучие пальцы впились в его запястье и не выпускали. Вард всмотрелся в темноту.

Под окном купе компания друзей провожала пассажира: при виде девушек в ярких шляпках и банданах и мужчин в легких брюках и сандалиях Варду почудилось, что он покидает морской курорт после отдыха. Из окна виднелись поднимающиеся над деревьями купола обсерватории, а в тысяче футов под вершиной он узнал белые кирпичные стены библиотеки Хойла. Эдна Кэмерон довезла его до станции, но он попросил не провожать на перрон, так что она попрощалась и уехала. С самим Кэмероном Вард виделся лишь один раз, забирая в институте свои книги.

Хотелось все скорее забыть, и Вард с облегчением подумал, что поезд через пять минут отойдет. Он достал из бумажника чековую книжку и подсчитал траты последней недели. Поморщился на самую крупную – шестьсот долларов, переведенных на счет Кандински в оплату телеграмм.

Вард решил купить себе что-нибудь почитать и вернулся к киоску. В нескольких журналах нашлись статьи о нем – иначе, как обескураживающими, Вард бы их не назвал. Он взял пару газет.

И тут кто-то тронул его за плечо. Обернувшись, Вард увидел Кандински.

– Уезжаете? – тихо спросил тот. Он подстриг бороду – от прежнего цветения осталась лишь бледная тень, зато открылись высокие костлявые скулы. Лицо помолодело лет на пятнадцать, стало тоньше, осунулось и подтянулось, как у человека, медленно оправляющегося от приступов лихорадки.

– Извините, Чарльз, – заговорил Вард, возвращаясь к вагону. – Надо было бы с вами попрощаться, но я не стал.

Кандински сдержанно удивился:

– Почему? Не понимаю.

Вард пожал плечами.

– Боюсь, здесь для меня все более или менее кончено, Чарльз. До весны возвращаюсь в Принстон. Физика Фришмана, – он горестно улыбнулся, посмеиваясь над собой, – закон Бойля, модули Юнга, возвращение к основам. Может, это и не такая плохая мысль.

– Но почему вы уезжаете? – недоумевал Кандински.

– Ну, Кэмерон считает, что деликатнее будет уехать. После того как «Нью-Йорк Таймс» опубликовала наше обращение к генеральному секретарю, я в Хаббле – персона нон грата. Сегодня утром профессора Ренталла опять допекал опекунский совет.

Кандински улыбнулся – не без облегчения.

– Что там Хаббл! – отмахнулся он. – Наше дело важнее! Знаете, Вард, когда миссис Кэмерон сказала, что вы уезжаете, я не поверил.

– Простите, Чарльз, но так и есть.

– Вард, – упорствовал Кандински, – вам нельзя уезжать. Прим скоро вернется, мы должны быть готовы его встретить!

– Знаю, Чарльз, и хотел бы остаться. – он подошел к вагону и протянул руку: – Спасибо, что проводили.

Кандински неловко пожал его ладонь.

– Эндрю, скажите честно: вы боитесь, как бы люди чего о вас не подумали? Вы поэтому уезжаете? Неужели вам недостает храбрости и веры в себя?

– Наверно, так, – согласился Вард, мечтая, чтобы поезд уже тронулся. Он взялся за поручень и шагнул было в вагон, но Кандински его удержал.

– Вард, нельзя отказываться от такой ответственности!

– Прошу вас, Чарльз. – Вард терял терпение. Он выдернул руку, но Кандински схватил его за плечо и чуть не вытащил на платформу.

Вард вывернулся.

– Оставьте меня в покое! – яростно выкрикнул он. – Я ведь видел ваш космический корабль, чего вам еще?

Прозвучал гудок, и поезд тронулся.

– До свидания, Чарльз! – крикнул Вард. – Дайте знать, если еще что-то увидите!

Он прошел в купе и сел, но в окно не смотрел, пока Маунт-Вернон не остался в двадцати милях позади.

1962

The Venus Hunters (альтернативное название The Encounter). Первая публикация в журнале Amazing, июнь 1963.

Эндшпиль

Перевод М. Пчелинцева

После суда Константину предоставили виллу, пенсию и палача. Вилла – маленькая, обнесенная высокой стеной – явно не в первый раз использовалась с такой целью. Пенсии Константину хватало с избытком – его никуда не выпускали, а всю еду готовил полицейский-ординарец. Палач находился в полном его распоряжении. По большей части они сидели на закрытой веранде, выходившей в узкий мощеный дворик, и играли в шахматы большими, основательно потертыми фигурами.

Палача звали Малек. Официально в его обязанности входило присматривать за Константином, поддерживать исчезающие малые контакты виллы с внешним миром, прятавшимся за высокими стенами, и отвечать – всегда очень кратко – на телефонный звонок, ежедневно раздававшийся ровно в девять утра. Однако истинная его роль тоже не являлась большим секретом. Крепко сложенный человек с безразлично-отсутствующим выражением рыхлого лица, Малек поначалу крайне раздражал Константина, привыкшего к более живым, активным реакциям своих прежних знакомых. Малек ходил за ним повсюду, по всей вилле, никогда ни во что не вмешиваясь, – если только Константин не пытался подкупом получить от ординарца запрещенную ему газету. В подобных случаях Малек ограничивался жестом, легким поворотом кисти руки, на его лице не появлялось ни малейших признаков неодобрения, но попытка пресекалась твердо и окончательно, необратимой преградой. Кроме этого, он не вмешивался ни во что, не делал никаких предложений, как Константину поступать со своим временем. Подобно большому медведю, он сидел в одном из выгоревших кресел, все время наблюдая за подопечным.

Через неделю Константина утомило чтение старых романов, обнаруженных на нижней полке книжного шкафа. Сперва он еще надеялся найти между их серых, сильно замусоленных страниц послание от кого-нибудь из своих предшественников, а потом предложил Малеку сыграть в шахматы. Исцарапанные деревянные фигуры лежали на одной из пустых полок все того же книжного шкафа, единственного украшения маленького шестикомнатного дома. Кроме книг и шахмат, все на вилле было строго функциональным: ни занавесок, ни картин, все освещение – встроенные в потолки тяжелые матовые плафоны. Не вызывало сомнений, что шахматы и стопка книг здесь не случайны – временным обитателям виллы предоставлялись две альтернативные возможности, чем занять свое время. Люди флегматичного, философического склада, смирившиеся с неизбежным, предпочтут продираться через напыщенную, витиеватую прозу девятнадцатого века, все глубже и глубже погружаясь в глубину наведенного на себя транса.

С другой стороны, экстраверты, люди характера более живого и активного, скорее предпочтут шахматы, не в силах устоять перед искушением до последнего вздоха демонстрировать макиавеллианские способности к позиционному маневрированию. Игра в шахматы поможет поддержанию их подсознательного оптимизма и, что важнее, отвлечет мысли от попыток