Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Нет, – ответил Кандински.

– А надеетесь увидеть?

– В пятницу вечером я выступаю с лекцией. – две клавиши у Кандинского сцепились, и он развел их пальцем. – Хотите послушать? В полшестого в школе баптистской церкви.

– Если выберусь. – Вард видел, что Кандински хочет от него избавиться. – Спасибо, что показали пластинки.

Он вышел на солнце. В свежем утреннем свете шли люди, до него донесся чистый аромат персиков, цветущих на склоне над городом.

Вард вдруг ощутил, как давил на него безумный интерьер «Тихо», какой уместной была мысль о пещере колдуна, бормочущего заклинания над негативами, как Мерлин из древних веков – над рунами. Досадно стало, что он позволил себе так увлечься Кандински, поддался мощной харизме его личности. Кандински, очевидно, играл на естественном сочувствии к отверженным, привлекая легковерных внешней искренностью и убежденностью.

Подставив лицо мелким брызгам от фонтанов, Вард двинулся через площадь к машине.

Двумя тысячами футов выше за полосой елей футуристическим Тадж-Махалом сверкали три купола Маунт-Вернона.

В пятнадцати милях от Вернон-Гарденс шоссе Санта-Вера сворачивало от подножия горы Вернон в заросшие низким кустарником холмы, отмечавшие южный край пустыни. Вард оглядел длинные песчаные дюны, уходящие в дымку и размытые полуденным маревом. Взглянул на книжку, валявшуюся на сиденье, открыл карту на форзаце и, отыскав свое точное местоположение, невольно замедлил ход: «шевроле» подъезжал к месту высадки венерианцев.

За две недели после возвращения фотографий он видел Кандински только раз – на вчерашней лекции. Вард сознательно держался подальше от «Станции Тихо», но афишу заметил и, вопреки собственному намерению, поехал в школу.

Лекция была в спортивном зале, где собралось сорок или пятьдесят слушателей, вернее, слушательниц – большей частью из многочисленных в городке клубов любителей астрономии. Вслушиваясь в разговоры вокруг, Вард усвоил, что деятельность их сводилась к стараниям запомнить хоть дюжину созвездий. Кандински они слушали не в первый раз, а темой новой лекции было содержание венерианской скрижали, которую он изучал последние три года.

Взошедшего на трибуну Кандински встретили короткими аплодисментами. На лекторе был салонный костюм удивительно архаичного покроя. Отмытая борода распушилась над галстуком-шнурком, и весь его облик напоминал мормонского патриарха или местного святого буйной евангелической секты.

Ради новых слушателей Кандински предварил лекцию кратким отчетом о своей встрече с венерианцами, затем перешел к анализу таблички. Она содержала привычный ультиматум с предостережением человечеству: прекратить исследования космоса на том сомнительном основании, что как море есть универсальный образ бессознательного, так и космос – не более чем образ психоза и смерти, и попытки проникнуть в межпланетную бездну лишь низвергнут человека на Землю, подобно безумному Икару, не совладавшему с величием космического Зеро. Мотивы Кандински бросались в глаза: успех проекта «Аполлон» и намеченные экспедиции на Марс и Венеру так или иначе разоблачили бы его фантазии.

Однако к концу лекции Вард обнаружил, что его мнение о Кандински совершило разворот налево кругом.

Лектором тот был никудышным: с трудом подбирал слова, говорил медленно и нерешительно, с ненужными длиннотами, но выступление спасали его спокойный будничный тон и полная убежденность в важности сообщения в сочетании с основой материала. Анализ венерианской шифровки с рядом сложных филологических теорем были на голову выше уровня аудитории, но что произвело впечатление на Варда – наряду с тщательнейшей подготовкой данных – это мучительная нервозность в его подаче. Заметив, как запинается Кандински на слове «венерианский», Вард понял, что тот отнюдь не купается в свете рампы, а выступает только из чувства долга перед аудиторией и безмерно радуется завершению тяжкого испытания.

Закончив излагать материал, Кандински предложил задавать вопросы. Все они, за исключением реплики председателя, касались посадки инопланетного корабля, а предмет лекции игнорировали. Варду показались любопытными колебания слушателей: от зачарованности до отрицания выставленных напоказ потаенных фантазий. Немало пророков в истории такая двойственность загнала на неизбежную Голгофу.

Председатель уже собирался закрывать собрание, когда поднялся Вард.

– Мистер Кандински, вы сказали, что венерианцы сообщили о наличии жизни на одном из спутников Урана. Не объясните ли, каким образом, если вербальная коммуникация между вами отсутствовала?

Кандински не удивился, увидев Варда.

– Конечно. Как я уже говорил, он начертил на песке восемь окружностей, по одной на планету. Вокруг Урана он изобразил пять малых орбит и одну из них отметил. Затем указал на себя, на меня и на клочок лишайника. Из этого я заключил, как мне кажется, правомерно, что…

– Простите, мистер Кандински, – прервал его Вард, – говорите, он нарисовал вокруг Урана пять орбит? По одной на каждый спутник?

– Да, пять, – кивнул Кандински.

Аудитория зароптала, поглядывая на Варда.

– Почему же венерианец забыл шестой спутник? – Голос Варда зазвенел над залом.

Кандински нахмурился и с подозрением уставился на него.

– Я не знал, что спутников шесть, – начал он.

– Вот именно! – выкрикнул кто-то, и по рядам прокатились смешки.

– Понимаю, что венерианец не хотел усложнять сообщение, – продолжал Вард, – и все же это выглядит странно.

Кандински растерялся. Помявшись, он представил Варда слушателям.

– Доктор Вард – профессиональный астроном, а я – всего лишь любитель, – признал он. – Боюсь, что я не сумею объяснить этой странности. Возможно, меня подводит память. Но я уверен, что венерианец нарисовал пять орбит.

Он спустился с трибуны и поспешно вышел, морщась себе в бороду. Вслед ему понеслось несколько насмешек.

Вард пятнадцать минут выбирался из толпы: поклонницы в белых перчатках загнали его между двух гимнастических коней. Вырвавшись на свободу, он бросился к машине, чтобы найти Кандински и извиниться.

* * *

Проехав пять миль по пустыне, Вард увидел следы ломки камня и заброшенные каналы – остатки недостроенной оросительной системы. Цвета холмов сейчас резали глаз: красный и желтый кремень с блестками света на выходах кварцевых жил. Ориентируясь по развернутой на сиденье карте, Вард свернул с шоссе на грунтовку, тянувшуюся по берегу сухого канала. Он проехал несколько секций сетчатого ограждения, полузасыпанный песком грейдер и рассыпающиеся бытовки. Тащился на десяти милях в час, подскакивая на рытвинах и вздымая за собой тучу пыли, похожей на раскаленный пепел.

Через две мили дорога вдоль канала оборвалась. Вард, остановив машину, стал ждать, когда осядет пыль. Захватив с собой книгу Кандински, чтобы лучше проникнуться, он пешком прошел оставшиеся триста ярдов. Местность была отмечена на карте, но за время, прошедшее с выхода книги, дюны отступили на сотни ярдов к западу, и ему пришлось перебираться с гребня на гребень, заглядывая в неглубокие лощины, возникшие при последней песчаной буре. Все здесь было подвержено течениям и настроениям: песчаные вихри сбегали с дюн, а близкий горизонт замыкал все невидимыми стенами.

Наконец Вард отыскал отмеченный