Системный тактик - Макс Крынов

class="p1">Эдвин вытянул ветку с трудом. Архивист сжег половину своих свитков, чтобы закрыть площать вокруг отряда огнем, но отряд уцелел и вырвался. Не красиво, не чисто, без трофеев, но спасся.

Эдвин вынырнул из кристалла с тяжелой головой и странным ощущением. Знай бы ситуацию Корбин, сказал бы что-то вроде «обеспечил себе победу донатом».

В кабинете было тихо. За стенами спал дом, где его жена, возможно, ворочалась и боролась с его желанием проверить сына.

А у его сына появился класс.

Мысль была отвратительной. Нет, не потому, что класс — это плохо. В их мире класс это и дар, и оружие. Плохо было другое: Эдвин не знал, где и как это случилось. Он видел, что Корбин изменился после срыва, видел осторожность, взрослую собранность, странную жадность к знаниям и, пожалуй, слишком правильные вопросы. Он списывал изменения на болезнь, на страх, на попытку мальчика осмыслить свою жизнь и измениться.

Идиот.

Собственный сын оставил на учебном кристалле такой отпечаток, какого не сумели бы оставить и взрослые с признанным классом. Причем отпечаток не грубой силы, не случайного таланта. Это была тактика. Холодная, равнодушная, взрослая тактика.

А еще Корбин смолчал. Не рассказал о классе отцу, матери. Мальчик либо не доверял им, либо боялся, либо считал, что имеет причины скрывать свой дар.

Может, думает, что они намеренно подводят его к нужному классу?

Эдвин медленно накрыл кристалл крышкой шкатулки.

Он хотел разозлиться, хотел швырнуть шкатулку в стену. Хотел вызвать сына утром, потребовать правды, напомнить о долге перед Домом и семьей, задавить взрослым авторитетом подростковую скрытность.

Многие отцы так и поступили бы.

Эдвин не собирался быть дураком.

Если у Корбина появился класс, значит, мир уже протянул к нему руку, обошлось даже без похода в Арку. А если мальчик молчит… что ж, значит, молчит. Значит, решил, что скрывать безопаснее. Семью не выстроить приказами. Дом тоже, как ни странно, держится не только на гербе и на праве старшего.

Глава 17

Утро пришло без материнской ладони, проверяющей мой лоб.

Я полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к телу. Голова не болела. В бедрах, правда, сидела тяжелая усталость, особенно заметная при попытке согнуть колени. Пять смешных полуприседов дали мышцам нагрузку, которую нормальный пятнадцатилетний мальчик сделал бы сотню раз, прежде чем устал.

Желудок настойчиво требовал еды. Хорошее ощущение. Нормальный голод, появившийся после сна, а не слабость после обморока и не необходимость проглотить несколько ложек бульона под внимательным взглядом матери.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь.

Возле нее никто не сидел, стула тоже не было. Значит, мама ночью не сорвалась, не решила, что вчерашние договоренности касались исключительно вчерашнего дня. Возможно, она несколько раз вставала и подходила к двери, возможно, расспрашивала слуг, возможно, заставила кого-нибудь пройти по коридору и проверить, не звоню ли я в колокольчик, но границу все-таки не переступила.

Это радовало.

Я сел медленно, переждал тяжесть в бедрах, опустил ноги на ковер и решил позавтракать в малой столовой. После вчерашней ходьбы и вечерних упражнений спускаться с утра вниз означало заранее потратить часть сил, которые можно было сохранить, заказав еду в комнату, только завтрак за общим столом содержал еще и разговоры, мелкие новости, планы на день — все то, что вряд ли станут специально передавать больному мальчику. В прошлой жизни мне не хватало именно такого обычного шума. Я мог заказать продукты, включить телевизор, даже погулять или позавтракать в кафе, но нормального ежедневного общения это не заменяло. Человек привыкает к одиночеству, учится не замечать его и заполнять время делами, но от этого одиночество не становится хорошим.

Здесь у меня есть семья. Чужая, слишком заботливая, плохо понимающая нового меня и сама еще не привыкшая к тому, что Корбин вдруг изменился, но семья. Отказаться от завтрака с родными из-за десятиминутной ходьбы? Пожалуй, нет.

Я позвонил в колокольчик.

Томас появился довольно быстро, уже одетый для дневной службы, аккуратный и выспавшийся.

— Доброе утро, господин Корбин. Как вы себя чувствуете после сна?

— Доброе утро, Томас. Голова почти прошла, а ноги недовольны вчерашней нагрузкой, поэтому я спущусь к завтраку в малую столовую и на лестнице, вероятно, воспользуюсь твоей помощью.

— Разумеется, господин. Я буду рядом и не стану торопить вас.

До лестницы я дошел сам. Медленно, без показного упрямства и крохотными шажками. Вчерашний день дал простой урок: если я хочу передвигаться по дому несколько раз в сутки, силы придется экономить.

На верхней ступени Томас предложил руку, и принял ее без внутреннего спора. Не повис, не переложил на лакея половину веса, а использовал его предплечье как вторые перила. Такой вариант меня устраивал. Я двигался сам, контролировал шаги и вместе с тем не рисковал скатиться вниз.

В малой столовой уже сидели отец, мать и Элина. На столе стояли овсяная каша с медом, яйца, хлеб, масло, холодная ветчина, несколько видов варенья, чай, горячее молоко и блюдо с нарезанными фруктами. Утренний свет лежал на белой скатерти, фарфор негромко звенел под руками слуг, а за окнами виднелся кусок сада с мокрыми после полива растениями.

— Доброе утро, — сказал я, входя.

Элина отозвалась первой, причем с такой радостью, будто я вернулся из долгого путешествия, а не спустился с верхнего этажа.

— Ты все-таки пришел к завтраку!

— Как и ты.

— Я вообще-то живу здесь!

— Насколько помню, я тоже здесь живу.

Элина прищурилась, пытаясь решить, издеваюсь ли я над ней, потом увидела мою улыбку и вернулась к тарелке.

Мира подняла глаза. Ее взгляд сразу прошелся по моему лицу, руке Томаса, ногам и стулу, до которого еще предстояло добраться, но вслух она ничего не сказала.

— Доброе утро, Корбин. Я рада, что ты решил присоединиться к нам… хотя ты всегда можешь попросить принести завтрак наверх.

— Сегодня мне хотелось поесть вместе со всеми.

Отец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Тогда садись. Еда остывает.

Я дошел до стула, оперся рукой о край стола и сел вполне нормально, хотя бедра сразу напомнили о вечерних полуприседах. Со стороны движение, наверное, выглядело чуть медленным, но не настолько, чтобы превращать посадку на стул в семейное событие.

Томас отошел к стене.

Мне положили кашу, налили чай, и завтрак продолжился без особой паузы. Это тоже было хорошо. Никто не стал спрашивать, уверен ли я, что могу есть сам, не нужно ли подвинуть чашку ближе и не