Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

— Алексей, Люся утверждает, что у тебя опять появились новые песни. Я сначала не поверил, потому что после прошлого раза рассчитывал хотя бы несколько месяцев спокойно пожить со старым репертуаром.

Штурмин недоумённо посмотрел на Целиковскую.

Та сидела возле Орловой и даже не попыталась сделать невинное лицо.

— Не смотри на меня так. Я только сказала, что слышала что-то новое. Всё остальное Григорий Васильевич придумал сам.

— Люся никогда не говорит «только», — заметила Орлова, устраиваясь удобнее в кресле. — Если начала рассказывать, через пять минут уже знает весь дом.

Александров снял со стены гитару и протянул её Алексею.

— Вот инструмент. Поэтому все технические препятствия устранены.

— Григорий Васильевич, вы прекрасно понимаете, что после двух часов ночи и хорошего коньяка люди готовы слушать практически что угодно.

— Именно поэтому публика сейчас идеальная.

Кто-то засмеялся, Целиковская начала аплодировать, к ней присоединились остальные, и Алексей понял, что сопротивление потребует значительно больше сил, чем несколько песен.

Он взял гитару, проверил строй и, уже устраиваясь на стуле, посмотрел на стоявший у стены рояль.

— А за рояль кто-нибудь сядет?

Желающих нашлось сразу двое. После короткого спора место уступили одному из гостей Александрова, уже несколько раз за вечер игравшему для компании. Мужчина сел, внимательно послушал начало, которое Алексей негромко показал ему на гитаре, и почти сразу кивнул:

— Понял. Начинайте, дальше подберу.

Первой Алексей назвал «Вальс-Бостон».

На ковре из жёлтых листьев в платьице простом, Из подаренного ветром крепдешина, Танцевала в подворотне осень вальс-бостон, Отлетал жёлтый лист, И хрипло пел саксофон…[4]

Гитара начала одна, но уже через несколько тактов к ней осторожно присоединился рояль. Пианист сперва только поддерживал гармонию, почти не вмешиваясь в рисунок песни, затем почувствовал мелодию и добавил мягкую, хорошо ложившуюся под голос партию. Получилось неожиданно хорошо, и разговоры в комнате постепенно стихли; даже Целиковская перестала что-то шептать Орловой.

Вера сначала наблюдала за происходящим просто с любопытством.

Она уже знала, что Штурмин умеет значительно больше, чем следовало ожидать по его официальной биографии, и потому ещё одна грань сама по себе мало что меняла. Однако через минуту Вера обнаружила, что перестала рассматривать его как человека, которого должна была защищать.

Алексей пел спокойно, без эстрадной манеры и без желания непременно понравиться слушателям. Несколько раз поднимал глаза от гитары и смотрел прямо на неё — недолго, без подчёркнутой многозначительности, но достаточно часто, чтобы Вера перестала считать это случайностью.

Когда последний аккорд затих, Орлова первой нарушила короткую паузу:

— Чудо какое…

Пианист всё ещё держал руки на клавишах и повернулся к Алексею с горящими глазами, как адепт увидевший гуру зависшим в воздухе.

— Ещё что-нибудь есть?

— Есть.

Штурмин начал отбивать пальцами ритм по деке, задавая темп.

— «Девочка с Карибских берегов».

Название сразу вызвало некоторое оживление. Кто-то заметил, что Карибское море для Москвы сейчас звучит почти неприлично, кто-то захотел узнать, когда сам Штурмин успел там побывать, но Алексей только улыбнулся и продолжил вступление. Пианист несколько секунд слушал, затем поймал гармонию и вошёл уже без подсказки.

Мне разорвать бы паутину в душе И выйти к свету и солёным ветрам, Чтоб захватило дух на том вираже, Где предстоит, быть может, встретиться нам!