Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

анфиладу, где каждая вещь стояла на своём месте так давно, что вросла в него. В малой гостиной пришлось подождать. Из глубины дома долетал звонкий голос Маши, читающей по слогам. Слоги давались ей с боем, но отступать она не собиралась.

Аглая Павловна вошла без шороха, как умеют только очень властные женщины.

— Веверин, наконец-то. — Она указала на кресло и села напротив. — Маша тебя в окно увидела, бросила книгу, запрыгала. Я не пустила, у неё урок. Но учти: уйдёшь, не заглянув к ней, — обидишь ребёнка. И меня заодно.

— Зайду обязательно.

— Вот и хорошо. Чай сейчас принесут. — Она оглядела меня с головы до ног. — Ну, рассказывай. Для визита вежливости хватило бы записки. Значит, у тебя дело, и, судя по тому, как ты сидишь, ты не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Мне уже интересно.

Я и не собирался ходить кругами. С этой женщиной политес был тратой времени, и она первая это озвучила.

— Дело. Только не торговое и не государево. — Начало не подбиралось, и я пошёл напрямик: — Не знаю что с Варей делать.

Аглая Павловна откинулась в кресле с видом человека, дождавшегося давно предсказанной погоды.

— Так. А я думала, ты с этим ещё месяц проходишь. Ну, говори как есть.

— Хорошо. Я запутался. — Слова шли трудно. О припасах или кухне я мог говорить часами, а тут язык спотыкался на ровном месте. — Вы знаете, как мы живём. Полгода назад мы с Матвеем купили дом, а в доме оказалась Варя со своей оравой. Выгонять я их не стал, так и зажили. Вроде бы одной семьёй, только между нами с ней всё это время была дистанция. С первого дня. Я чужой человек, который вошёл в её дом и стал главным. Она это приняла, но близко не подпустила.

— Ещё бы она подпустила. Девушка, которая одна тянула столько детей в трущобах, никого близко не подпускает. Она на этом и выстояла. Дальше.

— А дальше я дрался. Гильдия, Белозёров, поджог, убийца, блокада, турнир. Ни одного спокойного вечера. Я воевал, она держала тыл. Дом, дети, трактир — всё на ней стояло. И думать о ней… так думать… мне было некогда.

— А теперь?

— Теперь войны кончились. Первая тихая неделя за полгода. И я ловлю себя на том, что смотрю на неё, и что-то во мне сжимается. А что это — не знаю. Может, то самое. Может, привычка. Благодарность за полгода общего котла. Я в продуктах никогда не ошибаюсь, Аглая Павловна, а тут не могу разобрать состав. Времени не было научиться.

Внесли чай. Аглая Павловна разлила сама и заговорила, только когда за прислугой закрылась дверь.

— Сколько тебе лет, Веверин?

Вопрос был с подвохом, и я ответил осторожно:

— По бумагам скоро двадцать один.

— По бумагам. — Она усмехнулась в чашку. — Я сотню мужчин переслушала за свою жизнь, и ни один твоего возраста так не говорил. Ну да ладно, чужих тайн не выпрашиваю. Слушай теперь меня. Сначала скажу про неё, потом про тебя, потом — что делать.

Она отставила чашку.

— Про Варю. Ты верно разглядел дистанцию, только не понял, из-за чего она есть. Раньше ты был для неё свой. Дерзкий трактирщик из Слободки. Такого можно ругать, что не ест, с таким можно спорить. Расстояние было, но между своими. А потом ты за полгода стал вотчинником и правой рукой государя. Она смотрит на всё это и по сто раз на дню спрашивает себя: а я-то кто при нём теперь? Она ведь не глупа, Веверин, в этом вся беда. Глупая уже мерила бы платья и представляла себя боярыней. Умная видит наперёд. Столицу, Совет, боярских дочек вокруг тебя. Беда в том, что умная сама себе вынесла приговор: я для него слишком простая. Вот и весь секрет. Она не отдалилась от тебя. Она испугалась, что теперь не имеет права приблизиться.

Я молчал.

— Теперь про тебя. Ты сказал: не знаю, что чувствую. И правильно, что не знаешь. Откуда? Ты полгода из боя не выходил. Когда человек дерётся за жизнь, ему не до сердечных разборов. Всё это в нём спит до мирного времени, иначе не выжить. Я это знаю не из книжек. Я вдовой поднимала дело мужа, одна, среди мужчин, которые ставили на то, когда я разорюсь. Мне тогда тоже было не до чувств. Так с чего бы тебе сейчас разобраться в том, на что у людей годы уходят?

— И что вы предлагаете? Разбираться сейчас?

— Ни в коем случае. Сейчас ты только дров наломаешь. — Она покачала головой. — Смотри, что будет. Ты подойдёшь к ней и что-нибудь скажешь, честно, как ты умеешь. А она с перепугу поймёт всё криво. Решит, что зовёшь из жалости. Или что тебе просто нужна хозяйка при доме. И согласится, вот что хуже всего. Согласится, потому что считает себя обязанной тебе по гроб жизни. И будете вы оба жить и до старости гадать, что это было — любовь или расчёт с благодарностью. Оно тебе надо?

— Нет.

— То-то. Вам обоим нужно другое, и оно само едет к тебе в дом. Разлука вам нужна. — Она сказала это просто. — Ты уезжаешь по делу. Лучшей проверки не придумать. Если там, среди дел, приёмов и придворных красавиц, тебя будет тянуть к ней вот тогда ты всё и поймешь. Сам, без подсказок. И она здесь без тебя своё поймёт. Время в таких делах — самый честный советчик, честнее меня.

Я хмыкнул. Крутил два решения, взять или оставить, и оба были плохие. Третье лежало не там, где я искал. Всего-то и нужно было дать времени доварить то, что не доварилось.

— Но просто уехать и оставить её ждать…

— А кто сказал «ждать»? — Аглая Павловна подалась вперёд. — Слушай вторую половину, она важнее первой. Ты уезжаешь, вотчина остаётся. На кого оставляешь? Только не говори, что не думал, ты обо всём думаешь заранее.

— Думал, конечно. Хозяйство расписано: старшие пацаны каждый на своём участке, Угрюмый присматривает за порядком, а над всей Слободкой — Михаил Игнатьевич. Он бывший посадник, город знает насквозь, бумаги, суды, гильдейские дела — всё через него пойдёт. Варя — дом, дети, трактир, как всегда.

— Как всегда, — повторила Аглая Павловна, и в её голосе появилась ласковая насмешка. — Вот. Вот оно, Веверин. План у тебя хороший, спорить не стану. Крепкий план. Михаил Игнатьевич — голова, Угрюмый твой — сила, пацаны —