Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

руки. Всё учтено. Кроме того, что в этом плане Варя опять там же, где была все полгода. При доме, при детях, за чужими спинами. Ты уедешь, вернёшься через полгода, и что изменится? Она так и будет смотреть на тебя снизу вверх и спрашивать себя, кто она при тебе. Ты сам, своими руками, только что расписал ей ещё полгода этого страха.

Я открыл рот возразить. Закрыл. Она была права.

— А теперь переверни свой план с головы на ноги. — Аглая Павловна отрезала ладонью воздух. — Всё то же самое, все те же люди, одна перестановка. Наверху — она. Наместница Слободки. Не ключница, не старшая по дому, не «Варя, которая приглядит». Наместница. Официально, с печатью, при народе, с оглашением — ты один умеешь такое обставить. Михаил Игнатьевич при ней советником, и это ему по чину. Он стар, ему власть уже в тягость, а опыт девать некуда, пусть учит. Угрюмый при ней силой. Пацаны при ней руками. А правит — она. Казна, стройки, ряды, спорные дела — её слово будет последнее.

Решение вставало на место с почти слышным щелчком. Я крепко задумался.

— Она полгода держала твой тыл, но держала за твоей спиной, — продолжала Аглая Павловна. — А теперь пусть подержит одна, своим именем. Пусть ошибается и сама чинит ошибки, пусть спорит, пусть сидит ночами над книгами, благо есть у кого спросить совета. Когда она удержит Слободку — а она удержит, я эту девочку знаю, — она сама себе ответит на свой вопрос. Кто она при тебе. И бояться перестанет. Человеку, который правил вотчиной, боярские дочки не страшны. — Она откинулась. — Вернёшься и увидишь не девочку, которая ждала у окна, а хозяйку. Вот тогда, на ясную голову, и поговорите. Если будет о чём. А не будет — что ж, останется у тебя лучший наместник на Севере и надёжный тыл. При любом раскладе ты в выигрыше. Плохого в этой ставке нет.

В гостиной стало тихо. За стеной Маша одолела трудный слог и торжествующе повторила его три раза подряд.

— Аглая Павловна. Я шёл за советом, а вы решили задачу целиком, с гарниром.

— Не льсти, я этого не люблю. — Но по глазам было видно, что довольна. — Лучше скажу, почему я с тобой вожусь, ты ведь наверняка гадал. Таких, как ты, я за жизнь видела двоих. Второй был мой муж. Ты пришёл в город с именем, которое мог выложить на стол в первый же вечер, и половина дверей открылась бы сама. А ты его спрятал и начал с лотка. С драки, с трущоб, с чужих детей. Полгода — и ты помощник государя. Вес, который руками заработал, а не грамотой. Такое я уважаю, Веверин. Это редкость.

Она взяла чашку, сделала глоток и сменила тон так гладко, что я не заметил шва.

— Ну, довольно нежностей. Раз уж ты у меня, есть деловой разговор. Не вздумай отказываться, пока не дослушаешь.

Она прищурилась, и её взгляд прошёлся по мне сверху вниз, как по рулону дорогого сукна.

— Скажи-ка мне. Кто тебе шьёт?

— Шьёт? — Я оглядел себя. — А что не так с моей одеждой?

— С ней всё так, Веверин, в том и дело. — Аглая Павловна поставила чашку. — Ты хоть знаешь, что твой чёрный кафтан обсуждает весь Вольный Град? Чёрный, как ночь, ни золота, ни парчи, пуговки чернёного серебра, воротник этот твой, стойкой. А боярыни, к твоему сведению, спорят где такое взять. Портные с ног сбились. Им несут твой крой, срисованный по памяти, требуют такой же. Они шьют. Выходит убожество. Потому что по памяти можно повторить воротник, но нельзя повторить, посадку. Дай мне твоего портного и лекала.

Я моргнул. Разговор свернул туда, куда я не ожидал.

Кафтан я придумывал сам, перед первой большой встречей с купечеством. Задача была простая: войти в зал так, чтобы меня запомнили раньше, чем я открою рот. Я взял строгий силуэт из прошлой жизни, убрал всё лишнее, оставил чёрное сукно, стойку и серебро. За ткань пришлось выложить безумные деньги. Портной ругался на непривычный крой и перешивал трижды. Результат окупился в первый же вечер. В зале, набитом парчой и мехами, чёрная строгая фигура работала громче любого герба. Оружие сработало. О том, что оно продолжает стрелять по всему городу, я не думал ни разу.

— Лекала отдам, не жалко, — сказал я. — И портного пришлю. А вам это зачем, Аглая Павловна?

— Затем, что я хочу открыть дело. — Она выпрямилась, и я увидел, как в ней проступает львица, что удержала хозяйство против недоброжелателей. — Настоящий Модный Дом. Первый на Севере. Не лавку портного, где шьют что скажут, а место, которое само говорит городу, что носить. С мастерами, с показами для знати и готовым платьем для тех, кто попроще. Я об этом думаю третий год, Веверин. Деньги есть, мастеров найду, помещение присмотрено. Не хватало только идеи с чего начать так, чтобы город ахнул. А теперь ты ходишь по улицам в своём чёрном, и город уже ахает. Понимаешь, что это значит?

Я понимал. Я понимал даже больше, чем она успела сказать, потому что в голове уже щёлкало и складывалось.

Одежда — это знак. Кто как одет, тот так и стоит. Сейчас северная знать одевается из дедовских сундуков, купцы подражают знати, а соседи посмеиваются над всеми разом и везут свои фасоны с Запада, и вместе с фасонами — взгляд свысока. Кто одевает людей, тот и главный. Это правило старше денег.

А теперь если взять и всё это перевернуть. Если Север начнёт одеваться по-своему, в то, чего нет ни у кого… Сначала в очередь выстроится своя знать, потому что новое. Потом купечество. А через год-другой заезжие послы увезут крой домой, и соседские модницы и модники начнут изводить своих портных. И соседи, сами того не замечая, станут смотреть на Север снизу вверх. Влияние через тарелку я уже освоил. Мода работала по тем же рецептам.

— Веверин. — Аглая Павловна следила за моим лицом с профессиональным интересом. — Я тебя знаю недолго, но это выражение уже выучила. Ты сейчас что-то считаешь, и результат тебе нравится. Делись.

— Делюсь. — Я подался вперёд. — Вы задумали дело крупнее, чем сами описали. Вы говорите: Модный Дом, переодеть город. А я скажу, что будет дальше, если сделать правильно. Одеваться начнёт весь Север. Следом соседи. Мода расползается сама, её не остановишь на границе, пошлину на неё не