Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

введёшь. Тот, кто её диктует моду, получает чужое желание подражать, чего не купишь ни за какое золото. Кому подражают, того не считают варваром. С тем договариваются охотнее, у того покупают дороже, того слушают. Это влияние чистое, как ваш чай, и расходится оно без единого солдата.

Аглая Павловна сидела очень прямо. Глаза у неё горели.

— Продолжай.

— Продолжаю. Лекала и портной — мелочь, это один кафтан. — Я усмехнулся, чувствуя знакомый рабочий азарт. — Я могу нарисовать вам фасонов на пару лет вперёд. Например, мужской костюм, по фигуре, без золотого шитья и меховой горы — столица ахнет, потому что рядом с ним всё их парадное станет выглядеть дедовыми лаптями. Женское платье с чистыми линиями, без пятнадцати юбок. Рабочую одежду, добротную, ладную, для мастеровых и приказчиков, а это самый большой рынок. В моей голове этого добра больше, чем рецептов, а рецептов там немало.

— Откуда? — спросила она в упор.

— Оттуда же, откуда сахар из свёклы и мороз из соли. — Я развёл руками. — Считайте, что мне много хороших снов снится. Вопрос в другом, Аглая Павловна. Рисовать я умею только внешний вид. Лекала делать, кроить и ставить дело — нет, и учиться некогда. Нужен человек, который возьмёт всё это и превратит в империю.

— И?

— И я сижу у неё в гостиной, пью её чай.

Аглая Павловна засмеялась. Смеялась она хорошо, в голос, без жеманства, и я подумал, что этот смех в её доме звучит нечасто.

— Ах, Веверин. — Она промокнула глаза платком. — Я его позвала лекала выпросить, а он мне сватает империю.

— Предлагаю пакт. — Я стал серьёзным. — Условия такие. С меня: рисунки, идеи, сколько потянете, и монополия. Никому другому я этого не дам ни за какие деньги. С вас дело целиком. Мастерские, люди, торговля, показы. Сначала Вольный Град. Потом, когда закреплюсь в столице, — столица, я открою вам двери, которые открываются мне. А когда наши бояре начнут ходить по струнке в вашем крое, примемся переодевать соседей. Вот тогда и посчитаем, кто кому что подарил.

Она долго молчала. Пальцы постукивали по подлокотнику, взгляд ушёл куда-то за моё плечо, и я не мешал: человек считал. Наконец она посмотрела на меня.

— Условие у меня одно, Веверин. В кройку и цвета ты не лезешь. Рисунки давай какие хочешь, а что из них шить, кому и почём — решаю я. Ты в тканях понимаешь примерно как я в твоих отварах.

— Согласен. Я и не собирался лезть.

— Тогда договорились. — Она кивнула спокойно, как подписывают обычную сделку, и только пятна румянца на скулах выдавали, что сделка не из обычных. — Бумаги составим до твоего отъезда, пришлю стряпчего. И портного своего отправь ко мне завтра же, вместе с лекалами, пока ты не уехал и всё это не легло на полку ещё на три года.

— Завтра будет.

Аглая Павловна подлила мне чаю, и по её лицу я понял, что разговор не кончен. Она умела заканчивать беседы мгновенно, одним наклоном головы, после которого гость сам вставал и откланивался.

— Теперь ещё об одном. — Она грела ладони о чашку. — С Варей решили, с делом решили. А что ты надумал с детьми? Ты им фамилию дал, весь город об этом только и говорит. Фамилия — это хорошо. А дальше?

— Дальше так. С собой в столицу беру поваров. Матвея, Макара, Тимку и Гришку. Остальные остаются дома, при Варе. Хозяйство, учёба, работа в трактире.

— Всё как было, — повторила она, и в голосе появилась знакомая нота. — Веверин, а тебе не приходило в голову, что для них это уже мало?

— Приходило. — Я отставил чашку. — За этим, честно говоря, я тоже к вам шёл, просто вы опередили. Смотрите сами, что получается. Фамилию я им дал, землю дал, в метрику вписал. По бумагам они теперь наследники боярского рода. А по сути? Читает из всех сносно один Тимка, и то потому, что я заставлял ради рецептов. Маша вон у вас со слогами воюет. Счёт знают на уровне лотка: сдачу посчитать могут, смету — нет. Про то, как держать себя за столом я вообще молчу. Я подготовил сытых, здоровых, работящих ребят. Теперь мне нужно вырастить наследников, у которых имя не будет висеть на вырост, как чужой кафтан.

— И ты хочешь…

— Хочу просить вас взять их учение на себя. — Я сказал это прямо. — Не самой с указкой стоять, понятно. Найти учителей. Выстроить порядок обучения, спрашивать с них, гонять лентяев. Вы Машу учите — я видел, как она у вас читает. Она за месяц у вас взяла больше, чем за полгода у нас дома, потому что дома её жалеют, а у вас с неё требуют. Вот такое мне нужно для всех. Деньги это не вопрос. Лучше вас я никого не знаю для этого дела.

Аглая Павловна смотрела на меня поверх чашки. За стеной, будто по заказу, Машин голос упрямо одолевал очередную строку.

— Знаешь, что в тебе удобно, Веверин? — сказала она наконец. — С тобой не надо торговаться о главном. Другой бы мялся, подводил издалека, намекал. Ты пришёл и выложил: вот дети, вот задача, вот деньги, берись. — Она поставила чашку. — Берусь. Раз уж мы с тобой сегодня столько наворотили, детей я тем более не отдам кому попало. Учителей найду сама, здешних знаю наперечёт, за парой пошлю в столицу. Порядок будет такой. Грамота и счёт всем без разбору, дальше посмотрим, у кого к чему голова. И предупреждаю сразу, что жалеть не буду. Маша тебе подтвердит, у меня плачут, но читают.

— На это и рассчитываю.

— С Варей согласую сама, она теперь Наместница, при ней и договоримся. — Аглая Павловна усмехнулась чему-то своему. — Надо же. Утром у меня была одна ученица. К вечеру дело на пол-Севера и стряпчий на неделю работы. Насыщенно ты ходишь в гости, Веверин.

Она сказала это ворчливо, но глаза у неё блестели, и усталости в них не было ни на грош. Я знал этот блеск. Так блестят глаза у мастера, которого загрузили работой после долгого простоя.

И именно поэтому я решил, что можно загрузить ещё.

— Раз пошёл такой разговор, Аглая Павловна… — Я откинулся на спинку. — Есть у меня ещё одна мысль. Только сразу предупреждаю: она вам сперва не понравится.

— Батюшки. — Она подняла бровь. — Это что же должно быть, чтобы мне сегодня не понравилось?

—