Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Школа. — Аглая Павловна произнесла это слово с большим сомнением. — Та самая, которую строят на деньги, что вытрясли из Белозёрова у городских ворот? Слышала, как же. Весь город хохотал: человек грабил Вольный Град, а теперь на его золото ставят школу с приютом. Твоя работа, говорят.

— Моя. Так вот, я хочу, чтобы вы взяли её под своё крыло. Так же, как моих детей. Учителя, порядок, программа.

Она поставила чашку. Посмотрела на меня внимательно, проверяя, не шучу ли.

— Веверин. Городская школа. Для кого она? Для слободских, для посадских, для сирот из приюта. Оборванцы, дети грузчиков и торговок. Зачем мне эти заботы? Твои — понятно. Они наследники рода, наше общее дело, тут и говорить не о чем. Но чужая голытьба со всего города? У меня, прости, не богадельня.

— А я вам не богадельню предлагаю. — Я подался вперёд. — Я предлагаю вложение. Самое прибыльное на Севере, только прибыль в нём считается не за год, а за десять. Смотрите со своей стороны, с купеческой. Вот у вас будет Модный Дом. Мастерские, торговля, счётные книги. Кого вы туда наймёте?

— Мастеров найму, приказчиков…

— Где возьмёте? — перебил я. — Грамотный приказчик в этом городе на вес серебра, вы это знаете лучше меня, вы их перекупаете друг у друга. Мастерица, которая может прочесть заказ и записать мерки, — редкость. Работник, умеющий свести смету, — сокровище, его держат и не отпускают. А теперь посчитайте, сколько таких понадобится через пять лет. Мне — на мануфактуры, вам — на мастерские, Демидову — на его торговую сеть, Князю — на всё, что мы затеваем. Сотни, Аглая Павловна. Их нет. Их неоткуда взять, потому что никто их не растит. Мы с вами строим новую экономику на людях, которых не существует.

Она молчала, и я видел, что мысли у неё забегали.

— Работник, который умеет читать, писать и считать, приносит вдесятеро больше того, кто складывает два и два на пальцах. Потому, что ему можно доверить дело, а не только тачку. Из школы на сто детей через пять лет выйдет сотня таких работников. Кто-то встанет к вам в мастерские, кто-то ко мне на производство, кто-то в лавки, в приказы, на верфи. И все они будут помнить, где выучились. Чей порядок в той школе стоял, чьи учителя их учили.

— Так. — Аглая Павловна сощурилась. — А дворяне что скажут? Им холопская грамотность поперёк горла. Учёный мужик — дерзкий мужик, так у нас считают. И Церковь, между прочим, учит при храмах, ей чужая школа…

— Дворяне пусть говорят что хотят, мы строим дело, а не спрашиваем разрешения. — Я пожал плечами. — Тем более что половина этих дворян через год будет должна либо мне, либо вам. А с Церковью проще, чем кажется. Церковная наука — про душу, и пусть про душу остаётся, я туда не полезу ни на шаг. Наша — про смету и чертёж. Это разные науки. Илариону я объясню сам, у нас с ним найдётся общий язык. Он человек умный и первый поймёт, что грамотная паства жертвует щедрее неграмотной.

Аглая Павловна невольно фыркнула. Потом посерьёзнела и долго смотрела мимо меня, в окно, за которым тянулись крыши города.

Я не торопил. Я догадывался, что сейчас происходит у неё в голове, потому что ещё недавно то же самое происходило в моей, только про ткань. Она примеряла масштаб. Школа сегодня, две через три года. Учителя, которых наняла она. Порядок, который завела она. Учебники, которые перепишут по её заказу. Сотни детей, которые вырастут и разойдутся по всему Северу, и каждый будет считать так, как его научили считать в её школе. Думать так, как приучили думать. Это власть особого рода.

— Веверин. — Она заговорила медленно. — А ты ведь понимаешь, что ты мне сейчас предложил на самом деле.

— Понимаю.

— И я понимаю, что ты понимаешь. — Она побарабанила пальцами по столу. — Вот что меня в тебе пугает, к слову. Ладно. Записывай в свой счёт: берусь. Школу возьму, как достроят, а достройку тоже проверю сама, зная, кто там смету составлял. Учителей поставлю своих. Программу… — она усмехнулась, — программу обсудим, у тебя, чую, и на неё рисунки заготовлены.

— Заготовлены. — Я встал и взял с кресла свою папку, которую до того держал при себе. — Грамота, счёт, ведение книг и прочее. На первый год хватит.

— Он и папку принёс. — Аглая Павловна приняла бумаги и покачала головой. — Ты ведь шёл ко мне про Варю спрашивать, Веверин. Растерянный. Совета просил.

— Одно другому не мешает.

Пора было и честь знать. Аглая Павловна проводила меня до дверей гостиной сама, что по её меркам было почестью немалой.

У порога я обернулся.

— Да, чуть не забыл. На днях Совет Господ собирается в последний раз перед моим отъездом. Я поспособствую, чтобы вам прислали приглашение.

Аглая Павловна замерла с папкой в руках.

Я знал, что она сейчас думает. Женщин на сбор Совета Господ не звали никогда. Так повелось от основания города, и никому в голову не приходило, что может быть иначе.

— Веверин, — сказала она ровно. — Ты ничего не путаешь? Совет Господ и меня.

— Ничего не путаю. — Я пожал плечами. — Посудите сами. Мы будем обсуждать торговлю, школу и дела вотчины на время моего отъезда. Школа ваша. Модный Дом ваш. Учение моих наследников ваше. Какой смысл собирать Совет и решать ваши вопросы без вас? Потом бегать, пересказывать. Времени жалко.

Секунду она смотрела на меня. Потом медленно выдохнула.

— Иди уже, — сказала она. — Иди, пока ты мне ещё что-нибудь не поручил. И к Маше зайди, ты обещал.

— Иду.

Я вышел. Маша перехватила меня в коридоре, повисла на шее, и следующие десять минут я слушал про новую книжку и про то, что Аглая Павловна строгая, но добрая, только это секрет. Провожая, Маша тянула меня за рукав до самых дверей.

Уже на крыльце я оглянулся через плечо, в анфиладу.

Дверь малой гостиной была приоткрытой. Аглая Павловна не разбирала бумаги и не звала прислугу. Она сидела в кресле очень прямо, с моей папкой на коленях, и смотрела перед собой в одну точку. На лице её медленно проступало выражение человека, который вышел утром за лекалами, а к вечеру получил в руки будущее.

Я тихо прикрыл входную дверь и пошёл вниз по ступеням.

День удался.

Глава 3

Из окна кабинета было