Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

знал наизусть. Марка стоит на том, что Север не может сам. Не может добыть соль и берёт у него, втридорога. Не может без пшеницы, без серебра, вина и доброй стали. Север продаёт своё сырьё за гроши, покупает жизнь за золото, и разница между этими ценами оседает здесь, в бухте под окном. Вся империя Рогволда умещалась в три слова: им некуда деваться.

Но вот повар, который на глазах у сотен человек превратил обычную репу в блюдо для королей. Сам по себе он безвреден. Просто фокусник, кухонный чудодей, таких при дворах держат для забавы.

Но этого явно не держат для забавы. Ему дали печать, вотчину и весь съестной припас державы. И вопрос, от которого холодело под рёбрами, звучал просто: если человек делает золото из репы, что он сделает, когда ему в руки отдадут целый Север? Сегодня он улучшил овощи. Завтра посмотрит на то, как хранят мясо, и, чего доброго, что-нибудь придумает — а мясо, пережившее зиму, превращает соль Марки из удавки в обычный товар, который можно и не купить. Послезавтра он доберётся до сладкого, до хлеба или любой другой статьи привоза. Рогволд не знал, что именно этот человек умеет. В том и была беда.

Но повар — это следствие. Причина же в самом Всеволоде. Что он задумал? Зачем он вдруг решил собрать совет? У него появился наследник? Или они с этим поваром задумали что-то? Скорее всего так и есть. Не возвышают людей просто так. Повар опасен, а вместе с князем они опасны вдвойне.

Хрипунов заканчивал просьбой об указаниях и полномочиях. Ниже стояла приписка: «Государь, дело спешное. Совет через месяц. Что решите — надобно успеть прежде, чем этот человек доедет до столицы».

Рогволд взял колокольчик.

— Творимира, — сказал он вошедшему слуге. — Милована, воеводу Ставра. И торговых старшин Озёрска и Заречья, которые сейчас в городе. Всех ко мне, к вечеру.

Слуга исчез. Рогволд остался у окна, заложив руки за спину. Внизу стоял его флот, его бухта, его богатство, и всё в них было как тридцать лет подряд.

Месяц, думал он. У меня есть месяц на то, чтобы им и дальше было некуда деваться.

* * *

К вечеру кабинет наполнился людьми, и Рогволд отметил про себя, кто как вошёл.

Творимир просочился первым и занял место у стены, откуда видны все лица. Милован пришёл со счётной книгой под мышкой. Воевода Ставр вошёл, словно брал помещение штурмом, и его перевязь с мечом смотрелась в этом кабинете среди карт и весов как топор на аптекарском прилавке. Последними явились старшины: озёрский Нежата, тучный и одышливый, и зареченский Гюрята, сухой старик с глазами цвета болотной воды.

Рогволд не стал ни рассаживать их, ни угощать. Он коротко, своими словами, пересказал донесение — и по мере пересказа наблюдал за лицами, потому что лица на таких докладах говорят больше слов.

Ставр заскучал на «турнире» и очнулся на «Большом Совете». Милован слушал ровно, кивая своим мыслям. Нежата взопрел. А Гюрята, старый зареченский лис, к концу пересказа сложил руки на животе и прикрыл глаза, и вот это Рогволду понравилось меньше всего, потому что Гюрята закрывал глаза, только когда слышал очень плохие новости.

— Вопросы, — сказал Рогволд.

— Один. — Ставр шевельнулся, скрипнув перевязью. — Государь, я не понял, зачем меня звали. Повар. Репа. Пусть Тайная канцелярия пошлёт человека с ножом, и к утру у Севера снова не будет повара. Дело на два дня и десять гривен.

— Творимир?

— Пробовали до нас, — отозвался тот от стены. — Тамошняя гильдия нанимала мастерицу из перекупленных, из лучших. Ныне она служит у повара. Подробностей не знаю, и это само по себе подробность: обычно я знаю. К повару не подойти ножом, воевода. При нём люди Тайного Приказа. Убьёшь такого — получишь мученика, город в огне и Всеволода, которому развязали руки. Я против.

— Я подумаю над этим. Такое сделать можно, нон е обычными средствами, — сказал Рогволд. — Сядь, Ставр. Ты понадобишься. Гюрята. Ты глаза закрыл, я видел. Говори.

Старик разлепил веки.

— А что говорить, государь. Худо. — Он пожевал губами. — Ты про повара рассказываешь, а я слушаю про совет. Двадцать лет Всеволод бояр по одному держал, и мы с ними по одному торговали. Порознь они наши. Совет — это он их в горсть собирает. А в горсти, государь, и слабые пальцы — кулак.

— Может, пустое? — Нежата промокнул лоб. — Может, он наследника объявить хочет, или подати новые, мало ли зачем князья советы собирают…

— Через двадцать лет молчания? — Гюрята даже не повернул к нему головы. — Сразу после того, как чуть не помер? Нет, сосед. Когда человек полежит при смерти, он потом либо к богу поворачивается, либо к делам. Этот, судя по всему, к делам. И повара он не для щей возвысил. Не возвышают для щей, с вотчиной-то и печатью.

— Стало быть, так. — Рогволд подошёл к карте. — Что задумал Всеволод, мы не знаем, и знать до Совета не будем: Хрипунов в палаты не вхож, а кто вхож, те пока молчат. Но нам и не надо знать. Достаточно посчитать, что мы теряем, если Север хотя бы попробует встать на свои ноги. Милован. Посчитай вслух.

Казначей раскрыл книгу, хотя, судя по глазам, считал не по ней.

— Грубо, государь, так. Соль — четверть всего нашего прибытка с Севера. Пшеница со специями — ещё столько же. Серебро, вино, сукно, сталь — по мелочи, но в сумме третья четверть. Если Север закроет хоть половину этого своим… — Милован замялся, подбирая слово для непривычной мысли, — своим умением, Марка за пять лет усохнет на треть. Озёрску и Заречью, не прогневайтесь, соседи, придёт конец раньше: у вас, кроме северного транзита, ничего нет.

Нежата издал звук, как бурдюк, если на него сесть. Гюрята молчал.

— Треть, — повторил Рогволд. — Это если у Князя получится. Теперь слушайте меня.

Он повёл рукой по карте, с юга на север, вдоль синих жил рек.

— Воевать мы не будем. Север воевать умеет, это единственное, что он умеет, и я не собираюсь кормить его любимое ремесло. Мы сделаем то, что умеем мы. — Рогволд накрыл ладонью верх карты. — Всеволод созывает Совет, чтобы явиться на него хозяином. Сильным князем с новым человеком и новыми затеями. Наша задача проста. Он должен выйти к своим боярам нищим. Чтобы к дню Совета в столице Севера серебро стало редкостью, соль — драгоценностью, а белый хлеб — воспоминанием. Чтобы бояре