Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Я взял паузу.

То, что лежало у меня в голове, Князь не объявлял никому. С помоста прозвучали общие слова. Настоящий разговор случился в трясущейся карете, с глазу на глаз, и предметно мы его ещё не разложили. Делиться замыслом до того — это делиться тем, что мне не принадлежит целиком.

С другой стороны, за этим столом сидели: род, который вернул мне имя. Церковь, которая закрыла меня щитом, когда пришла гвардия. И княжич, который звал меня наставником. Без этих троих мой план не стоил бумаги, на которой его ещё не написали. Везти их на Совет вслепую, — вот это было бы предательством.

Я решил.

— Хорошо. Начистоту. — Я отодвинул кружку и положил ладони на стол. — Только уговор: то, что скажу, до Совета не выходит за эти стены. Даже Феофану, отче, — пока мы не договорим до конца, а там, думаю, вы сами к нему пойдёте, и не с пересказом, а с делом.

Иларион поднял на меня глаза. Впервые за вечер.

— Говори, внучек, — сказал он. — Заинтересовал.

— Совет собирают из-за меня. — Я сказал это ровно, без нажима. — Точнее, из-за того, что я предложил Князю в той карете. Всеволод не наследника объявлять едет и не подати стричь. Он едет перестраивать Север. Целиком. И повестку этой перестройки писал я.

Ярослав подался вперёд. Святозар не шевельнулся, только лисий огонёк в его глазах разгорелся ярче. Иларион снова смотрел на свои руки.

— Рассказываю с начала, — сказал я. — В Бобровке, пока Князь лежал, мы поговорили. И он мне разложил то, что вы знаете лучше меня: казна пуста, войско жрёт половину доходов, роды грызутся за землю, потому что земля — единственное богатство, которое здесь признают. Пирог маленький, едоков дюжина, и каждый считает себя обделённым. Верно я излагаю, Святозар?

— Слово в слово, — кивнул старый князь. — Так живём.

— А я ему на это сказал: если пирога не хватает, надо не крошки делить, а испечь второй. Север беден землёй, но богат всем остальным: лесом, рыбой, зверем, руками. Просто всё это уходит соседям сырьём, за гроши. Кругляк — за рубеж, там из него пилят доску и продают нам же втридорога. Железо криничное — туда же, возвращается клинками по цене серебра. Мы сидим на богатстве и таскаем его чужим на переработку, а потом удивляемся, что бедны.

— Знакомая песня, — проворчал Святозар. — Я Меркулову про лесопилки говорил лет десять назад. Знаешь, что он ответил? «Дед кругляком торговал, отец торговал, и я буду». Вот и весь сказ.

— Потому что Меркулову одному лесопилка не нужна, риск велик, а барыш не скоро. — Я кивнул. — И тут вторая половина замысла, главная. Производство надо строить не по родам, а поперёк родов. Цепочками. Один род растит сырьё. Второй перерабатывает. Третий везёт и продаёт. Ни у кого нет полного цикла, каждый кормится от общего дела и без соседей по цепи не стоит ничего. Выдерни любое звено — рушится всё, и все трое теряют деньги. А деньги, — я посмотрел на Илариона, — люди берегут крепче, чем честь. Жадность свяжет рода надёжнее любой присяги. Тулиновы с Белкиными десять лет режутся за делянку? Поставь их в одну цепь, лес и пилораму, и резня кончится за месяц, потому что каждый убыток соседа станет своим убытком.

— А над цепями… — медленно сказал Святозар.

— А над цепями Князь. Он устанавливает правила, держит цены между звеньями, судит споры. Кто нарушил — вылетает из цепи, а на его место уже очередь. Всеволод из надсмотрщика с гвардией превращается в арбитра, без которого не крутится ни одно колесо. Власть не через страх — через выгоду. Вот зачем Совет, — я обвёл их взглядом. — Всеволод будет предлагать родам новый порядок жизни. Сахар из свёклы, переработка леса, изготовление нового товара — я привезу технологии и покажу товар лицом. Князь привезёт волю и печать. А рода должны увезти с Совета свои места в цепях. Такова повестка. Её пока знают три человека: Князь, Оболенский и я. Теперь семь.

Стало тихо. Пирожок в руке Ярослава замер на полпути.

— Мать честная, — сказал княжич наконец. — Так это же… Саш, это же не Совет. Это же всю державу с головы на ноги.

— Молчи, Ярик. — Святозар поднял ладонь, не отрывая от меня взгляда. — Теперь понятно, — проговорил он. — Теперь всё понятно. И пять районов, от которых Всеволод отступился, не поморщившись. И вотчина твоя. И «государев человек по продовольствию». Я-то, старый дурак, думал — Князь за жизнь свою платит, широко платит, по-княжески. А он не платил. Он вкладывался. — Святозар покачал головой. — Знаешь, Саш, что самое занятное? Замысел твой хорош. Дерзок до безумия, половина родов взвоет, но хорош, я такие цепочки в торговле видел у заморских гостей. И они ведь работают. Только вот что я тебе скажу как человек, который на этих медведей тридцать лет смотрит…

Договорить он не успел.

— Погоди, князь. — Иларион разлепил руки и выпрямился, и голос его, тихий и сухой, почему-то остановил Святозара на полуслове. — Прежде чем вы уйдёте в свои мирские расчёты, дайте и мне слово молвить. А то при вашем размахе моё дело покажется мелким, и его затрут.

Старец повернулся ко мне.

— Внучек. Ты едешь в столицу не только вотчинником и государевым человеком. Ты едешь Ктитором Ставропигии. Наша грамота висит у тебя на стене, и, помнится, был день, когда она стоила тебе жизни. Мы с Феофаном ждём, что на Совете ты про это не забудешь.

— Не забуду, отче. Говорите, что нужно.

— А нужно немного. — Иларион начал загибать сухие пальцы, и я услышал в его голосе въедливого и цепкого казначея. — Первое: лечебницы. Как у Панкрата в Бобровке, только по всем епархиям. Дело богоугодное, дело нужное, но дорогое, и я хочу, чтобы Совет положил на него княжеское серебро. Не всё, половину, вторую соберём сами. Второе: обозы. Монастыри торгуют мёдом, воском, рыбой, и на каждой заставе с нас дерут пошлину, как с простых купцов, хотя товар церковный. Хочу право беспошлинного провоза по всем светским землям. И третье: за епархиями числятся старые подати, ещё с прошлого княжения, долги мёртвые, платить их никто не будет, но висят и портят книги. Пусть Совет их спишет. — Он сложил руки обратно. — Вот и весь мой интерес, как ты выражаешься. Три просьбы. Для тебя, с твоей нынешней рукой,