Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Начну с того, что вы и так знаете, потому что считали. Турнир кончился. Город заработал на нём столько, сколько не зарабатывал никогда. Постой, торговля, извоз, ряды. Савва, скажи честно, сколько ты взял за этот месяц на мехах и постое? Не называй цифру, просто скажи: бывало такое?

— Не бывало, — с достоинством признал Лыков. — Год за месяц сделал.

— Год за месяц. — Веверин обвёл рукой стол. — И у каждого тут так же, я по лицам вижу, лица у вас больно довольные. А теперь вопрос неприятный. Что вы с этим серебром делать будете? Только честно.

Купцы засопели. Вопрос и правда был неприятный. О деньгах в этом зале говорили охотно, о планах на них — никогда.

— Известно что, — осторожно сказал Кузьмин. — В оборот, в товар…

— В какой товар, Фома Ильич? В тот же самый? Мехов больше закупишь, рыбы? — Веверин остановился напротив него. — Так рынок твой прежний, он больше не съест. Значит, куда серебро ляжет? Правильно, в сундук. А сундук, господа, это самое дырявое место на свете. Серебро в сундуке не растёт, оно усыхает: цены-то ползут, вон соль уже подорожала, Игнат Матвеич не даст соврать.

— Не дам! — с готовностью подтвердил Сомов. — Говорю же, не к добру…

— К добру, к добру. — Веверин отмахнулся. — Слушайте главное. Через три недели в столице соберётся вся держава. И все её деньги. А ещё туда съедутся чужие: послы, заморские гости, торговые люди из земель, которых вы на карте не сразу найдёте. И все они попробуют то, что уже ест наша столица. Сыры Соколовых. Окорока Данилы Петровича. Бальзамы, которые я приготовлю. И знаете, что сделает заморский гость, когда распробует товар, которого нет дома?

— Известно что, — подал голос Михаил Игнатьевич со своего места. — Спросит цену на большой заказ.

— Спросит цену на большой заказ! — Веверин прищёлкнул пальцами. — И вот тут, господа, наступает момент истины. Данила Петрович. Расскажи людям, что ты мне третьего дня сказал, когда я тебя спросил про большой заказ.

Елизаров крякнул, огладил бороду и поднялся.

— А что сказал. Правду сказал. Всё, что у меня коптится и солится, расписано по столице на полгода вперёд. Свободного окорока нет ни одного. Придёт ко мне заморский гость за сотней — я ему в ножки поклонюсь, попрошу зайти на будущий год. А он не зайдёт, он не дурак. Он пойдёт туда, где ему продадут.

— Слышали? — Веверин обвёл стол взглядом. — Вот вам и вся арифметика. К нам едут чужие деньги, серебро само просится на Север, а взять его нечем. Некому и нечем. Поэтому я и собрал вас, поэтому привёл этих людей. Предложение простое: ваше турнирное серебро не в сундуки надо прятать, а пускать в дело. Мануфактуры, коптильни, склады. Вольный Град должен стать кухней всего Севера, и год у нас на это есть. Ну, кто первый скажет, почему не выйдет? Смелее, я же вас знаю.

— Да потому что не выйдет! — Елизаров сам же и грохнул ладонью по столу, не садясь. — Я тебе, Александр Владимирыч, прямо скажу — окорока на деревьях не растут! Коптильню я тебе за месяц поставлю хоть три. А свинью ты мне откуда возьмёшь? Чтобы дать впятеро, мне надо скупить весь скот в округе, а его столько нет! Нет его, понимаешь? Хоть ты тресни!

— О! — Веверин ткнул в него пальцем с видом человека, дождавшегося подарка. — Вот. Вот с этого места начинается настоящий разговор. Скота нет. А почему его нет, Данила Петрович? Свинья — не соболь, за ней в лес ходить не надо. Почему округа не растит скот?

— Да потому что кормить нечем! — Елизаров развёл руками. — Скотина жрёт, ей корма нужны! А мужик в деревне сеет ровно столько, чтобы самому зиму пережить да тягло отдать. Лишнего клина у него нет. Лишних рук нет. Семян на кормовые — нет. Он тебе хоть сто раз пообещай выкуп, он рисковать не станет: не уродится — он с семьёй зубы на полку, а ты ему что, песенку споёшь?

— Стало быть, упёрлись в деревню, — негромко сказал Михаил Игнатьевич, и Вершинин заметил, как старый посадник подобрался. — А деревня упёрлась в риск. Мужик не сеет на продажу не от лени. От страха.

— Так сними с него страх, — бросил через стол Ярослав. — Мы у себя в вотчине так делаем со льном: даём семена весной, осенью выкупаем урожай по уговорённой цене. Урожай его, риск наш.

— У вас вотчина, княжич, у вас мужик свой! — заспорил Жилин. — А тут чужие деревни, поди знай, вернёт он тебе семена или пропьёт…

— Так не по одному двору давать, голова! — рявкнул на него Елизаров. — Артелью! Всей деревней подряд, круговой порукой! Деревня друг за друга ответит лучше любого пристава!

— А кто цену выкупа держать будет? Ты, что ли, Елизаров? Ты ж удавишься…

— Я удавлюсь⁈ Да я…

И тут началось.

Вершинин стоял у окна и смотрел, как зал закипает. Орали все. Жилин с Елизаровым сцепились о твёрдой цене. Кузьмин кричал, что подъёмные деревне — это выброшенные деньги, ему отвечали в шесть глоток. Щукин из угла требовал сначала посчитать, сколько вообще кормов надо на голову скота, и, не дождавшись, начал считать сам, вслух, загибая пальцы. Лыков порывался встать и что-то провозгласить, но его всякий раз перекрикивали. Михаил Игнатьевич и Святозар, сдвинув головы, чертили что-то пальцем по столешнице.

А Веверин молчал.

Вершинин смотрел на него поверх орущего стола и чувствовал, как по спине знакомо тянет холодком. Рыжий стоял у края стола, скрестив руки, и слушал этот базар с лицом довольного повара, у которого закипело всё разом и ничего не пригорает. Он не спорил. Бросил один вопрос про свинью — и Совет, вся упрямая, жадная, вековая городская верхушка, сам, своими глотками, строил сейчас то, что этому парню было нужно с самого начала.

Они думали, что спорят с ним, а спорили за него.

— Тихо! — Елизаров перекрыл гвалт своим басом. — Тихо, я сказал! Значит, так, господа хорошие, подведу, пока не охрипли. Семена и подъёмные деревне — даём, артелями, под круговую поруку. Цену выкупа пишем твёрдую, на бумаге, при свидетелях. Урожай кормовой — весь наш, скот растим и здесь, и по деревням раздаём на откорм. Так?

— Так, — вразнобой согласился стол.

— Не так, — сказал Веверин.

Все обернулись. Он