Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

одну вещь, которая мне не нравится. Вчера посылал своих за возчиками — добрать двоих на подмену. Так вот нет возчиков. Во всём городе нет. Кого ни спроси — наняты, и наняты дорого, вдвое против обычного, а куда наняты, толком никто не говорит. И тягла свободного нет, перекуплено подчистую ещё на прошлой неделе.

— Совет, — сказал я. — Полдержавы съезжается, вот и выгребли всё.

— Может, и Совет. — Савва поскрёб бороду. — Только съезжались-то в столицу, а тягло скупали здесь и по тракту, мне мужики сказывали. Зачем скупать тягло по тракту, если едешь в столицу? Не пойму. А чего я не понимаю, того не люблю.

Я посмотрел на него, и где-то на самом дне, под суетой сборов, шевельнулось что-то холодное. Соль, подорожавшая без причины. Южные гости, которые не едут. Теперь тягло, скупленное по тракту втридорога неизвестно кем и неизвестно зачем.

По отдельности — рябь. Мелочи.

Мелочи не собираются в кучу сами, подумал я вдруг. Если мелочи легли кучей, значит, кто-то их сложил.

— Савва, — сказал я. — Разъезд Оболенского пусть смотрит не только дорогу. Пусть слушает постоялые дворы. Кто скупал, когда, для кого. Просто на всякий случай.

— Вот это дело. — Савва кивнул с видимым удовольствием. — Люблю, когда хозяин мою тревогу не высмеивает, а удваивает. Целее будем.

Он ушёл к своим, а я остался стоять посреди двора, между гружёных телег, и смотрел на ворота, за которыми лежал тракт.

— Саш! — Гришка дёргал меня за рукав, протягивая уголь. — А на твоих бочонках что рисовать?

Я посмотрел на него сверху вниз. Шесть лет, уголь в кулаке, глаза серьёзные.

— Виверну рисуй, — сказал я. — Как на вывеске. Пусть все знают, чьё едет.

* * *

На площадь Варю я привёл обманом.

Сказал — надо проводить обоз до рядов, глянуть хозяйским глазом. Она пошла как была, в рабочем платье, с наспех подколотыми волосами, на ходу отчитывая меня за то, что телеги увязаны абы как. А на площади стояла Слободка.

Вся.

Мастеровые, женщины, старики, Угрюмый со своими у коновязи, Михаил Игнатьевич при бумагах, детвора на заборах. Народ сходился с утра, потому что глашатай прокричал накануне: боярин Веверин перед отъездом скажет слово. Варя увидела толпу, запнулась на полушаге и посмотрела на меня с подозрением.

— Александр. Что это?

— Слово буду говорить. — Я взял её под локоть, чтобы не сбежала. — Постой рядом, недолго.

Я поднялся на телегу — привычка с трудных времён, лучшей трибуны Слободка не знала — и площадь стихла сама.

— Соседи! — Голос у меня был поставлен, доносило до задних рядов. — Завтра на рассвете я уезжаю в столицу, на Большой Совет. Надолго: месяц, может, дольше. И перед отъездом надо решить последнее дело. Кому я оставляю Слободку.

Площадь загудела и стихла, слушая.

— Вотчина у нас молодая, а хозяйство — сами видите какое. Трактир, ряды, стройки, школа поднимается, дело с городом закручено на годы. Всему этому нужен хозяин, чьё слово последнее и чей спрос первый. Я долго думал, кто в Слободке потянет такое.

Я выдержал паузу. Варя стояла у телеги, задрав голову, и я видел, как в её глазах медленно, со скрипом, расцветает страшная догадка.

— А потом понял, что думать нечего. Этот человек держал Слободку, когда у меня руки были заняты войной. Кормил её, когда было нечем. Собирал её детей, когда они были никому не нужны, — до меня собирал, задолго до меня. Вы все её знаете. Вы все ей должны, и я должен больше всех.

Я протянул руку вниз.

— Варвара. Поднимись.

Она не двинулась. Стояла белая, прижав ладонь к груди, и смотрела на меня снизу так, будто я предложил ей прыгнуть с колокольни. Площадь затаила дыхание. Потом откуда-то из рядов долетел женский голос: «Иди, Варюша, чего ты!» — и второй, и третий, и толпа мягко, тепло загудела, подталкивая.

Варя взялась за мою руку. Ладонь у неё была ледяная.

Она поднялась на телегу, и я повернул её к площади.

— Волею владельца вотчины, — сказал я, — объявляю Варвару Михайловну Наместницей Слободки. С этого дня и до моего возвращения её слово здесь — моё слово. Казна, стройки, ряды, суды и споры — всё её. Михаил Игнатьевич посадник города и советник здесь. Григорий, — я нашёл глазами Угрюмого, — при ней на охране.

Угрюмый неторопливо кивнул. По его разбойничьей роже гуляла ухмылка, и означала она: одобряю, рыжий.

Я достал печать, взял Варину ледяную ладонь, вложил печать и закрыл её пальцы своими.

— Держи крепко, — сказал я тихо, только ей. — Она тяжёлая только первые три дня.

— Саша, — прошептала она. Губы у неё не слушались. — Саша, я же не… я же просто…

— Ты — Наместница Слободки, — сказал я. — Остальное приложится.

И площадь грянула.

Орали так, что с крыш поднялись голуби. Женщины у колодца ревели и хлопали одновременно. Детвора на заборах визжала. Слободка принимала свою Наместницу так, как принимала всё, что считала правильным, — всем горлом, и в этом рёве было столько тепла, что Варя задышала.

Я видел, как это случилось. Как со звуком этого рёва в ней что-то встало на место. Спина выпрямилась. Подбородок поднялся. Пальцы перестали дрожать и обхватили печать уже не как раскалённую головешку, а как свою. Передо мной на телеге стояла ещё не хозяйка вотчины — но уже и не девушка, которую я обманом привёл на площадь.

И тут же, будто нарочно, судьба подкинула проверку.

— Матушка Наместница! — Из толпы протолкался Степан-плотник, мятый и сердитый. — Раз такое дело — рассуди сразу! Мы с бондарями вторую неделю лаемся: им под мастерскую тот же угол у рядов отписан, что мне под навесы! Михал Игнатьич бумаги смотрел, говорит, оба правы, писари напутали! Кому угол⁈

Площадь примолкла. Сотни глаз повернулись к телеге. Варя бросила на меня быстрый взгляд — и я сделал самое трудное, что делал за этот день.

Я отступил на полшага и промолчал.

Секунду она стояла одна перед всей Слободкой. Потом я увидел, как она глубоко вдохнула.

— Угол — бондарям, — сказала Варя, и голос её к концу фразы окреп. — У них заказ городской, им к сроку успевать, каждый день дорог. А тебе, Степан, отпишем место у новой стройки, оно шире, и лес возить ближе. Завтра с утра приходи, перемеряем и запишем. Устраивает?

Степан поморгал. Прикинул что-то в голове, посчитал.

— Шире, говоришь… И лес ближе… — Он вдруг расплылся. — Устраивает, матушка! Дай бог тебе здоровья!

— И вам, бондарям, — Варя повысила голос, — чтоб к