Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

одета богато, в цветное, с бляхами. И шла эта свита молча, глаза в землю, плечи вобраны, ни смешка, ни переброски словом на весь длинный караван. Возчик на втором возке правил, отвернув лицо, а на скуле у него, когда он всё же повернулся, я увидел старый, зелёный уже, во всю кость, кровоподтёк. Челядинец, пробегавший вдоль каравана с бурдюком, шарахнулся от окрика так, что расплескал воду, — и втянул голову раньше, чем окрик долетел.

Битые люди. И не раз. Били их до самой привычки плечи втягивать.

— Хорош боярин? — негромко спросил Савва, проследив мой взгляд.

— Обоз богатый, — сказал я. — А люди нищие. Так не бывает, Савва. Это значит, что богатство из людей и вынуто.

— Про Меркуловых на западе так и говорят: лес у них золотой, а жизнь железная. — Савва сплюнул. — С его порубок, слышно, народ бежит, как от чумы. Ловчие команды держит, беглых имает по лесам. Ну да не наше дело, Александр Владимирыч. Наше дело — тракт.

Не наше, согласился я про себя. И отметил, и отложил — как откладывал в этой дороге уже многое. Полка в голове, куда всё это ложилось, становилась подозрительно тесной.

Меркуловский караван ушёл вперёд и растворился в потоке.

А вечером на постое меня нашёл Первуша, и по его лицу я понял, что полка сейчас пополнится.

— Два дела, Александр Владимирыч. — Он присел к нашему костру, отказался от миски, что само по себе было событием. — Первое. Я тут по становьям своих гонял, слушать. На трёх дворах кряду, за последнюю седмицу, чужие люди спрашивали про обозы из Вольного Града. Не вообще про все, а конкретно про наш. Восемь телег, монахи в охране, при обозе сам молодой боярин. Спрашивали разные, в разные дни. В такой толчее спросить — раз плюнуть, никто и не упомнит лица.

— А второе?

— А второе хуже. — Первуша понизил голос. — Сегодня, пока обоз полдничал, я с двумя своими прошёл лесом обочь тракта. Просто так, для порядку. И нашёл стоянку. Старую, дней пять ей. Костровища считал — четыре. Лёжки считал — сбился. Там, Александр Владимирыч, ночевало десятка четыре народу, если не больше. И вот что чудно. На стоянке нет ни бражных корчаг, ни костей мясных, как у лихих людей водится. Кострища тощие, объедки — корешки да рыбья мелочь. Голодные люди шли. Тихие. И шли они в ту же сторону, что и мы.

У костра стало тихо. Савва перестал жевать.

— Сорок голодных мужиков, идущих лесом вдоль тракта, — сказал он медленно. — И вопросы про наш обоз. Первуша, я старый дурак или это одно дело?

— Может, и не одно. — Первуша пожал плечами, но глаза его говорили другое. — Беглых нынче по лесам много, весна голодная, а тут ещё, — он мотнул головой вслед ушедшему меркуловскому каравану, — с порубок бегут. Может, просто артель беглых на север уходит. А вопросы — может, купцы конкурента пасут, дело торговое, обычное.

— А если одно?

— А если одно, — сказал Первуша, — то кто-то нанял на нас голодную деревню. И это, скажу я вам, страннее всего. Голодные мужики — не убийцы. На такое дело берут других людей.

Я слушал их и складывал. Соль. Тягло. Вопросы про телеги, охрану и боярина. Голодные, идущие лесом в нашу сторону. Мелочи выстроились в порядок, и порядок этот мне очень не нравился, потому что я не видел в нём смысла — а бессмысленных порядков не бывает. Бывает смысл, которого ты пока не разглядел.

— Так, — сказал я. — Решения. Савва — идём по-боевому. С утра пацаны едут в середине, на одной телеге, при них двое неотлучно. Начнётся что — телега разворачивается и уходит назад, под чужие обозы, в толпу, остальное горит огнём.

— Понял, — сказал Савва. — А сам?

— А сам еду где ехал. В голове.

Савва посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал. Кивнул только с уважением.

Пятый день прошёл в потоке, тесно и шумно. Обозы, ямы, ругань, гербы. Лес по сторонам стоял тихий, и разъезды Первуши ничего в нём больше не находили.

Вскоре мы подошли к местности под звучным названием «Гремячий Лог»

За логом тракт выходил к мосту через ручей. Первушины ребята проверили его с утра. Простучали настил, глянули под пролёт и никого не обнаружили. Впереди пылил ушедший караван, сзади в лог втягивался ещё один.

Мы были по середине и как раз подъезжали к мосту. Головная телега прошла мост. Вторая въехала на настил.

Внезапно дорога хрустнула и осела.

Передние колёса второй телеги ухнули в землю по ступицу. Лошадей мотнуло, телега встала поперёк настила, и обоз со скрежетом начал сминаться в кучу. Я спрыгнул с передка, чтобы глянуть, что с дорогой, и увидел, как по обе стороны от неё встаёт дёрн.

Земляные пласты откидывались, как крышки погребов. Из ям лезли серые от грязи люди, с рогатинами, с мотками верёвок в руках. Было их много. Я даже считать не взялся.

— Детскую назад! — заорал я. — В лог, под чужой караван! Савва, детей уводи!!

Скрипнули колёса за спиной. Телега пошла.

Рядом хрипло вскрикнул владычник. Сеть облепила его вместе с мечом, он рвал её и не мог порвать, а двое серых уже тащили его за ячеи на землю. Конь Саввы грянулся на всём скаку — под копытами мелькнула верёвка с камнями на концах. Где-то за телегами орал Первуша, ржали лошади, скрипело дерево.

Я рванул к ближней телеге. Спиной к борту можно было встретить хоть кого, отбиться, а потом разбираться.

Не добежал двух шагов.

Плечо обожгло — сверху упала волосяная петля, перехлестнула грудь и рванула назад. Земля ушла из-под ног, меня поволокло по траве. Я вцепился в петлю пальцами, извернулся, почти поднялся на колено. Вторая петля легла на лодыжки и дёрнула в другую сторону. Растянули, как телёнка на ярмарке.

Навалились. Много рук разом придавили спину и плечи к земле. Я мотнул головой назад, затылок влип во что-то мягкое, над ухом взвыли. Пнул связанными ногами и тоже попал. Тогда на голову натянули дерюгу, вонючую, как старый невод, и стянули её у горла.

Стало темно.

— Этот? — просипели сверху.

— Этот. Рыжий сказали. Вяжи, уходим!

Ремень врезался в запястья. Меня вздёрнули с земли, перекинули через плечо и побежали. Чужое плечо било в живот на каждом шагу, ветки шуршали по дерюге, и звуки свалки глохли позади с каждым десятком шагов. Сквозь них, уже едва слышно, донёсся Гришкин крик. Доносился он из самого лога, из дальней дали.

Кричит — значит,