Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Глава 8

Мир сузился до дерюги, и я стал слушать.

Больше делать было нечего. Руки стянуты за спиной, ноги спутаны в лодыжках, сам я висел кулём через чьё-то плечо, и плечо это било меня в живот на каждом шагу. Дерюга воняла старой рыбой. Сквозь вонь пробивался запах прелого листа и талой воды — лес, низина. Меня несли, и я слушал.

Несли тяжело. Вот первое, что я понял. Человек подо мной дышал с хрипом, сбивался, шёл всё короче, и вскоре меня перевалили на другое плечо, а первый носильщик долго кашлял позади. Потом сменились ещё раз. И ещё. Здоровые мужики должны таскать такую ношу, как я, куда как легче, а эти выдыхались за сотню шагов. Голодные, вспомнил я доклад Первуши. Кострища тощие, объедки — корешки да рыбья мелочь.

Шли молча. За первый час — ни слова, только хрип, чавканье грязи под ногами и редкий свист впереди: дозорный, что ли, дорогу показывает. Потом сзади заругались вполголоса — кто-то оступился, кого-то поддержали, и по этой короткой ругани я понял второе: их много, десятка полтора в этой группе, и есть кто-то, кого ведут под руки. Раненый значит. Стонал он сквозь зубы, редко и давленно, как стонут, когда стыдно стонать.

А ещё они петляли.

Это я понял по солнцу — дерюга была редкой, и свет сочился сквозь плетение то слева, то справа, то в затылок. Мы забирали крюками, возвращались, шли по воде. Дважды носильщик брёл по колено, и холодные брызги летели мне на связанные руки. След путали. Боялись погони — и правильно боялись. Где-то там, позади, был Первуша, а Первуша ходил по чужим следам, как я по своей кухне.

Только не придёт Первуша, подумал я без злости. Его десяток повязан свалкой, обоз разгромлен, дети… Дети целы. Телега ушла, Гришка кричал из лога. Держимся за это. А Савва, даже отбившись, не бросит обоз и пацанов ради погони по болотам.

Значит, работаем с тем, что есть. А есть у меня полтора десятка голодных, измученных людей, которые тащат меня куда-то с упорством муравьёв, и один раненый, который к вечеру начнёт гореть.

К полудню — солнце встало в зенит, дерюга посветлела — они выдохлись совсем. Смены пошли через полсотни шагов, хрип стоял такой, что дозорному впереди пришлось замедлиться. Наконец кто-то надо мной просипел:

— Силантий… роздых. Не могём.

— На гриве роздых, — отозвался спереди тот самый сорванный, немолодой голос, что в свалке командовал «вяжи». — По низине не стоим. Терпи.

Дотерпели. Земля под ногами носильщиков пошла вверх и меня свалили — не бросили, отметил я, а именно свалили, бережно придержав, на что-то мягкое, на мох, кажется. Вокруг задышали, закашляли, кто-то повалился прямо рядом, я слышал, как колотится чужое сердце.

Дерюгу с головы не сняли. Ну и ладно. Уши работали лучше глаз.

— … куда его теперь… — шёпот в стороне, молодой.

— Куда — куда. На выселки. Староста поглядит — там решим.

— Силантий, а чего глядеть-то? Уговор был…

— Уговор был на дороге кончить. — Голос старшого сел ещё ниже. — На дороге не вышло, монахи почитай всех наших повязали бы, кабы не ушли вовремя. А теперь что ж… Теперь довести надо. Не здесь же его.

Пауза. Тяжёлая, из тех пауз, в которых люди не смотрят друг на друга.

— Хворый как? — сменил Силантий сам себя.

— Плох Ждан. — Третий голос, сиплый. — Бок распороли. Замотали, а кровит. Горячий уже.

— Донесём?

— До выселок два дни. Через Гнилую падь. — Молчание. — Не знаю, Силантий.

Вот оно. Я лежал на мхе, слушал, и внутри у меня, поверх боли в рёбрах и затёкших рук, начала работать привычная холодная аналитика. Раненый по имени Ждан. Горит. Два дня пути через какую-то падь. Люди на пределе, еды нет — за весь привал никто не жевал, я бы услышал. И старшой, который тянет решение о моей жизни до старосты, потому что сам решать не хочет.

С этим можно работать. С этим нужно работать, и начинать прямо сейчас, пока Ждан не сгорел, — потому что мёртвый Ждан сделает этих людей злее, а живой…

Я повернул голову, насколько позволяла дерюга, и сказал в сторону голосов голосом человека, который заказывает обед:

— Рану ему промыть надо. Пока не поздно.

Тишина упала такая, что стало слышно, как капает с веток. Потом надо мной выросли — я увидел тень сквозь плетение.

— Ты гляди, — просипел Силантий. — Заговорил.

— Заговорил, — согласился я. — Тряпку, которой замотали, — снять, она грязная, от неё и горит. Воду вскипятить. Мох вот этот, на котором я лежу, — беловатый, в низинке рос? — его на рану, он гной вытягивает. И хвои молодой заварить, пить ему давать. К утру жар спадёт.

Молчание стояло долгое. Я чувствовал, как они переглядываются.

— А тебе-то что за печаль, боярин? — спросил наконец Силантий, и в голосе его было поровну подозрения и растерянности. — Мы тебя, чай, не на пир несём.

— Знаю, — сказал я. — Только вы меня ещё донести должны. А с мёртвым на руках вы через свою падь не пройдёте — вы и с живым-то еле идёте. Я вас слушаю полдня: вы голодные, как — не знаю кто. Так что развяжите мне руки, дайте котелок и покажите, где тут вода.

— Это ещё зачем? — опешил кто-то.

— Затем, что раненому нужен отвар, а вам всем — жратва. И то и другое я сделаю. Я повар, мужики. Вы что, не знали, кого несёте?

Дерюгу с меня сняли не сразу.

Сначала шагах в десяти шепталось совещание, из которого долетали обрывки: «а ну как сбежит», «куда он сбежит, стреноженный», «Силантий, а ежели врёт про мох». Потом свет заслонила тень, и дерюгу стянули.

Я зажмурился от белого дня. Проморгался — и увидел их.

Полтора десятка мужиков стояли полукругом. Худые — не той худобой, что от работы, а той, что от пустого котла. Щёки провалены, торчат скулы, глаза сидят глубоко. Одежда серая, латаная, в засохшей грязи. У троих рогатины, у остальных топоры за поясами. Я повидал разбойничьи лица, от Угрюмого до портовых, и эти были не разбойничьи. Это были лица мужиков с пашни, которых жизнь загнала туда, где пашни нет.

Ближе всех стоял старшой. Жилистый, за пятьдесят, с седой бородой. Кажется, его Силантием и звали. Силантий смотрел на меня тяжело — так смотрят