Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Гордей посмотрел на меня. На мешки. На дверь дальней землянки, за которой решалась моя судьба и куда следовало бы сходить за дозволением.

Потом махнул рукой и пошёл за котлом.

Глава 9

Савва выдрал сапог из грязи, поймал за повод чужую ошалевшую лошадь и лишь после этого позволил себе оглядеть луговину.

Смотреть было тошно. Поперёк настила косо сидела телега. В истоптанной траве валялись сети с каменными грузилами по кромке. Его люди, Владычного полка воины, сидели и лежали вдоль дороги, спутанные, как куры на возу перед ярмаркой. Брат Фотий, первый силач полка, ворочался в рваных ячеях и не мог встать: ноги ему перехлестнуло волосяной петлёй.

— Перекличка! — рявкнул Савва. — Раненых к телегам!

Злые, живые голоса откликались вразнобой. Он слушал вполуха, а сам считал по головам, быстрее всякой переклички. Пятнадцать его. Часть Первушиных. Все. Помятые, порезанные, Фотий вон босой остался — но дышали все до единого.

Началась работа, злая и стыдная. Сети с людей спарывали ножами. Ячея была крепкая, просмолённая, добрая рыбацкая ячея, какой не жалко брать крупняк. Фотий, пока с него срезали петлю, ругался сквозь зубы так, что двое молодых прыскали, а потом спохватился, глянул на своё полковое облачение и покаянно перекрестился разбитой рукой.

— Прости, Господи. — Он пошевелил освобождёнными ступнями и зашипел. — Савва, ты глянь, чем взяли. Верёвочкой. Меня. Верёвочкой, как телка.

— Телка хоть на мясо берут, — буркнул сосед, выпутывая из сети свой меч. — А нас просто так уронили.

Раны считали тут же, на ходу. У двоих помяты рёбра — конём приложило, когда валились. У троих резаные руки, но неглубоко. Своими же клинками в свалке порезали. Игнату распороло рукав вместе с кожей, брату Луке рогатиной разбило скулу. Всё. Ни одной колотой, ни одной рубленой раны. Их не били. Именно вязали.

Савва встал над этим счётом, как над ямой.

Он знал, как выглядит место, где бандиты напали на караван. Кровью обычно всё залито. Трупы, вспоротые тюки, добитые раненые. А тут телеги стояли нетронутые, ни один бочонок не скачен, ни один узел не взяли. Люди вышли из-под земли, спутали бойцов, как гусей к торгу, взяли одного человека — и растворились в лесу.

Одного.

Так не грабят. Так исполняют заказ.

У опрокинутой ямы, где взяли Александра, валялось брошенное барахло. Савва присел и нашёл обломанную рогатину. Оборванный лапоть — старый, чиненый лыком поверх лыка, валялся неподалёку. Савва повертел лапоть в руках. Тати с добычи ходят в приличной обуви. В таком лапте ходит нищета, которой чинить уже нечего, а босым нельзя.

— Матвей! — Савва развернулся к логу. — Дети!

— Целы! — Матвей уже шёл навстречу. Он был белый, щека дёргалась, но шаг ровный. — Все трое при мне. Гришка…

За его спиной с телеги спрыгнул Тимка. Спрыгнул неудачно, упал на колено, вскочил и пошёл к лесу — прямо, через луговину, на ходу вытаскивая свой поварской нож.

— Куда! — Матвей поймал его за шиворот одной рукой.

— Пусти! — Тимка рванулся так, что затрещала рубаха. — Они же уходят! Пока мы тут стоим, они же уходят, Матвей! Пусти, я сле… я хоть след…

— След Первуша возьмёт. Первуша, не ты.

— Да что твой Первуша!.. — Тимка развернулся, и Савва увидел его лицо — перекошенное, мокрое, злое на весь свет разом. — Мы же рядом ехали! Я же рядом ехал, понимаешь⁈ Через две телеги! И ничего… ничего не…

Он задохнулся. Матвей молча притянул его за шиворот к себе, и Тимка ткнулся лбом ему в плечо, вздрагивая. Макар стоял тут же, у телеги. Он не рвался никуда. Он подбирал с земли рассыпанную при налёте кладь — кувшин, второй, туес с солью — и составлял всё обратно по местам, и только по тому, как он выравнивал каждый кувшин, доводя до какой-то ему одному ведомой правильности, было видно, что творится у парня внутри.

Гришку несли двое Первушиных. Малец не бился в руках — хуже. Он висел и молча тянулся назад, к первой телеге, где трава лежала, как после медвежьей лёжки. Там взяли Александра.

Савва присел перед мальцом на корточки.

— Гриша. Глянь на меня. — Сухие глазищи повернулись к нему. — Его не убили. Понял? Если бы хотели — убили бы тут. Это быстрее. Его унесли живого. А живых находят.

— Найдёшь?

— Найду.

Слово выпало раньше, чем он его взвесил, а взвешивать было уже нечего. Иларион вручал ему рыжего со словами: береги, как чашу на литургии. И он берёг, а на предпоследний день пути отдал — из своих рук, на проверенном мосту. Владычному полку сегодня плюнули в лицо, прилюдно. Утираться Савва не собирался.

— Первуша!

— Тут.

Первуша уже стоял рядом, грязный по брови. В руках он вертел обрывок волосяной верёвки: мял, щупал, нюхнул даже, как пёс чужой след.

— Конский волос, тройное плетение, — сказал он. — Так на лося вьют. Савва, это не тати. Половина крестьян это точно. Очень уж неумелые. Но трое-четверо из них брали грамотно. Нас взяли, как зверя берут: снастью да ямой. По науке.

— Крестьяне при ловчих. — Савва показал ему лапоть. — Глянь на обувку. Голь. А снасть просмолённая. На такую снасть у голи серебра нет.

— Или задаток им даден, а снасть сами вили. — Первуша бросил верёвку. — Про то в топях спросим.

— След возьмёшь?

— Уже беру. Толпа мужиков — не иголка, борозда за ними лосиная. — Первуша сплюнул и посмотрел в сторону леса без всякой радости. — Одно скажу сразу: кто снасть так ставит, тот и уходить обучен. Возьму троих, и жди меня — может, к ночи, может, к утру.

— С богом. Игнат!

Подбежал молодой владычник, поправляя распоротый рукав.

— Рука пишет? Тогда пиши, слово в слово. — Савва глядел, как Первуша с тройкой втягивается в лес. — «Оболенскому, в собственные руки. Сего дня поутру на тракте у Гремячего лога взят разбоем боярин Веверин. Взят живым, один. Товар не тронут, люди целы. Нападавших до сорока, снастью работали, ушли в болота. Розыск веду всеми силами. Савва». Всё. Коня бери моего, подорожную мою, и чтоб завтра к полудню грамота была в столице. Коня загонишь — не жалей.

— А спросят в пути чего?

— Молчи. За тебя грамота говорит.

Игнат умчался. Савва выпрямился и повёл взглядом по луговине. Раненых уже стянули к телегам. Матвей, никого не спросясь, ставил на камни котёл — эту породу Савва знал. Сашкины люди горе не плачут, Сашкины люди горе варят.

А у