Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

тут из тех же. — Он смотрел в стол. — Как сам сбежал, зарёкся людей больше не ловить. Вот, на тебе зарок и кончился. Только ты не думай… мы тебя брали, чтоб без крови. Я снасть ставил так, чтоб никого не помять. Грех и без того тяжкий.

Ловчий, значит. Имал людей — теперь сам беглый. Вот и вся разгадка засады, от которой скрипел зубами Первуша. Я кивнул и задал следующий вопрос:

— На тракте вас было десятка четыре. Сюда пришли пятнадцать. Где остальные?

— Идут, — сказал Митяй. — Врассыпную, каждый своей тропой, как уговорено. Кто завтра будет, кто послезавтра. Так положено, потому что толпой уходить — след оставить большой.

— Понял. Последнее. Человечишко ваш. Когда и где расчёт?

— Через седьмицу, — просипел Силантий. — На торгу, в селе за болотами. Он сам срок назначил. Сказал — раньше не суйтесь, пусть уляжется.

Седьмица. Я перестал ходить и сел к лучине, потому что картина сложилась, и картина требовала скорости.

— Теперь слушайте меня внимательно и не перебивайте. — Я обвёл всех троих взглядом. — Первое, и самое важное. Я уверен, что меня ищут прямо сейчас, пока мы тут сидим. При обозе остались полтора десятка Владычного полка и десяток Тайного Приказа. — мужики сглотнули одновременно и глаза выпучили. Проняло. — Старший над ними такой человек, который эти болота по кочке переберёт, я его знаю. Он наверное уже поднял тракт, деревни, Церковь — всё, что можно поднять. И когда его люди наткнутся на ваши выселки — а они наткнутся, вопрос дней, — здесь будет кровь. Ваши мужики с рогатинами, его монахи с мечами, и никто ни в чём не разберётся, пока не станет поздно. Этого допустить нельзя, и потому первым делом, ещё до рассвета, отсюда уйдёт ходок. С вестью от меня и со знаком, по которому мои поймут: я жив, пишу своей волей. Никишка дойдёт?

— Дойдёт, — сказал Силантий. — Никишка лёгкий, лес знает.

— Значит, Никишка. Как закончим, я растолкую ему слово в слово. — Я повернулся к Пахому. — Второе. Ваш уговор я закрою весь, но расплачиваться будете руками. Мне нужны люди, Пахом. Работники. У меня вотчина в Вольном Граде есть и еще на землях князя Соколова. Земля наследная, на ней я принимаю кого хочу — по закону, с записью в книги, так, что ни один ловчий и ни один Меркулов до вас не дотянется, не начав войну с государевым человеком. Определитесь, где жить хотите и там дома вам поставим, там работа за еду и серебро. В Вольном Граде школа для ребятни строится. Я вас отсюда заберу. Всех, до последнего деда и до Ульки с её плошкой.

В землянке стало очень тихо. Слышно было, как трещит лучина и как дышат трое немолодых мужчин.

— Заберёшь… — Митяй сглотнул. — А… это… сеяться-то как же? Зерно вон, купленное…

— А сеяться здесь незачем. — Я сказал это спокойно и усмехнулся. — Сам посуди. Земля тут тощая, ты первый сказал. Урожая она даст слёзы, и ради этих слёз вы просидите на выселках до осени — на выселках, дорогу к которым вот-вот узнает половина округи, потому что розыск идёт. А потом узнает Меркулов. Незачем это. Зерно ваше поедет с вами в посев уже на моей земле, там оно вдесятеро отдаст. Людей с этой болотины надо убирать, Пахом, и убирать быстро. Не бегом — я не зверь гнать вашу ребятню в таком состоянии, сперва откормлю, на ноги поставлю. Как окрепнете и как я улажу дела с розыском — уйдёте отсюда обозом, как люди, под защитой. Владычный полк — это Церковь. Через Церковь ловчие не ходят.

Молчали они долго. Лучина догорела до половины, и Силантий, не глядя, заменил её. Первым заговорил Пахом.

— Складно. Так складно, что страшно, Веверин. Только всё, что ты сулишь, стоит на твоём слове. Хоть тебя мужики и два дня несли, но я-то тебя первый вечер вижу. И знакомство наше, не забудь, с мешка на твоей голове началось. Почему я должен верить человеку, которого сам же убить подрядился?

— Верить не должен. — Я наклонился через стол. — Ты голова, вот и считай, а не верь. Захоти я вас утопить — мне и делать ничего не надо. Сразу вы меня не убили. Сиди тихо и жди, потому что меня ищут и найдут, а дальше ткнуть пальцем — и мужики твои идут на дыбу. Вместо этого я гоню ходока в ночь, чтобы розыск до вас не доехал. Зачем мне это? А затем, что живые вы для меня стоите больше мёртвых. Я видел вашу работу на тракте — моих владычников вы взяли, как детей, такое умение на дороге не валяется. Я увидел, как вы зиму сидели на коре, а семенное зерно не тронули, — а это дороже умения, такое могут только люди железной породы. Мне такие нужны. И последнее. — Я выпрямился. — Мне нужно, чтобы по этой земле перестали бегать голодные дети. Это моё, личное убеждение, в расчёт можешь не брать. Но оно тоже есть. Вот весь мой счёт, до монетки. Сходится он у тебя?

Старик смотрел на меня через стол. Потом перевёл взгляд на икону в углу, и губы его шевельнулись.

— Сходится, — сказал он наконец. — Не потому, что складно поёшь. Потому, что Ерошка тебе плошку понёс. Дети, Веверин, в людях не ошибаются, это я за долгую жизнь твёрдо выучил. — Он поднялся, тяжело опершись на посох. — Быть по сему. Силантий — буди Никишку, боярин ему слово даст. Митяй — обойди дворы: сход завтра, сам всё скажу, а до того чтоб языками не мели. А ты, рыжий… — Пахом посмотрел на меня сверху, и в светлых глазах его впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Тебя деревня ужином обносила, поди. Свои-то полчерпака ел?

— Не успел, — признался я.

— Вот и я гляжу — не успел. Идём. — Старик толкнул дверь, и в землянку ворвался гомон сытых выселок. — Негоже. Кормилец, а голодный.

Глава 11

Митяй принёс мне с десяток ровных пластов бересты, из тех, что драли на растопку. Я выбрал три самых гладких, обжёг в костре ивовый прут и сел к огню писать первое в этой жизни письмо углём.

Буквы выходили корявые, как у Гришки, и я невольно усмехнулся: боярин, вотчинник, государев человек — сидит ночью на пне и скребёт головешкой по коре. Видела бы Зотова. Впрочем,