Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Он ушёл к телегам. Савва смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на карту, на бурое пятно в две ладони.

Ночь тянулась. Савва обошёл посты — на броде стояли, у леса стояли, костры горели по уставу, вполсилы. Возле детской телеги он задержался. Все трое спали: Тимка носом в стену, Макар навзничь, ровно, как лёг, Гришка калачиком между ними, с ножиком в кулаке. Матвей сидел рядом на передке, не спал. Савва кивнул ему. Матвей кивнул в ответ, и оба не сказали ни слова, потому что говорить тут было нечего.

Первуша вернулся за полночь.

Он вышел из темноты к столу, мокрый по пояс, стянул шапку и сказал то, что Савва прочёл по его лицу раньше слов:

— Ушли. След до Гремячего ручья, а там в воду — и всё, обрезало. Я оба берега на три версты прошёл: выхода нет. Они по руслу шли, Савва. Долго шли, может, до самых топей. Это не мужики с перепугу бегали. Дорога у них торёная.

— Торёная, — повторил Савва.

Он смотрел на карту. Уголёк в его пальцах сам собой дополз до бурого пятна и остановился.

Около сорока человек. Снасть на лося. Ямы, крытые дёрном, копанные загодя. Торёная дорога по руслу в топи. Такое не собирается за неделю ватагой бродяг. Где-то там, в бурой глухомани, у этих людей было жильё, и туда, к этому жилью, унесли Александра.

— Первуша. — Савва положил уголёк. — Утром тебя коробейники ждут, я двоих придержал. Говорят, осиными кожами торгуют, а с кем — потеют. Разговори. Утром поедут искать людей, которые в эти топи ходят. Не «знают про них». Ходят. Бортники, охотники, деды старые — все, кто помнит гати. Начнём с деревень по краю болот и пойдём по кругу, пока не найду человека, который скажет: вот тут, за такой-то падью, живут.

— А найдёшь такого — что? Войском в топи не влезешь.

— Войском нет. — Савва свернул чертёж. — А я влезу. Сколько надо, столько и буду влезать. Они у меня его из рук взяли, Первуша. Из рук. Я теперь эти болота по кочке переберу.

Глава 10

Гордей принёс чёрный, закопчённый котёл.

Мы поставили его на камни у крайней землянки. Гордея я отправил за водой, сам развязал мешки и начал выкладывать корневища. За спиной стояла вся деревня, и я спиной чувствовал, как она смотрит.

— Женщины, кто с ножом дружит? — спросил я, не оборачиваясь. — Корни мыть и чистить. Нужны четверо.

Сначала была тишина. Потом сзади зашушукались, кто-то кого-то подтолкнул, и к котлу вышли двое: простоволосая, что кидалась к волокуше Ждана, и вторая, постарше, с тёмным сухим лицом. За ними осмелела третья. Ножи у всех были свои, на поясе, сточенные до узкой полоски.

— Мыть дочиста, тёмное соскабливать, белое резать вот так. — Я показал на первом корне. — И в котёл.

Работа пошла, а вместе с ней пошло то, что я знал по сотне кухонь: у огня люди перестают бояться. Старшая покосилась на меня раз, другой и не выдержала:

— А чего ж это будет, мил человек?

— Похлёбка. Корень рогозовый, лопушиный, клюква для запаха.

— Из рогоза? — Она недоверчиво понюхала белую мякоть. — Скотий же корм…

— А ты попробуй. Сырым.

Она попробовала и замерла. Глаза у неё сделались круглые. Кусочек молча ушёл соседке, от соседки третьей, и вдоль котла покатилось тихое «ахти», от которого мне стало теплее.

А от дальней землянки всё это время доносились голоса.

Там спорили всерьёз. Слов было не разобрать, хватало тона: сиплый бас Силантия ходил вверх и вниз, ему отвечал глубокий ровный голос, и время от времени врезался третий, высокий и злой. Один раз донеслось отчётливое «…а с выселок кто спросит, я⁈» — и опять всё стихло до гула.

Деревня делала вид, что не слушает, но слушала каждым ухом. Женщины у котла работали всё медленней. Мужики из моего конвоя топтались поодаль с лицами людей, которые знают, о чём спор, и очень стараются этого не показать. В землянке решали судьбу чужака. Чужак в десяти шагах варил деревне похлёбку. Я усмехнулся в котёл: обычная моя жизнь. Где-то решают, жить мне или нет, а я пока покормлю людей.

Вода вскипела. Корневища ушли в котёл, за ними лопух и горсть клюквы. Запах поднялся над выселками и я наблюдал, как он идёт по толпе. Поворачивались головы. Дети придвинулись на полшага.

Ближе всех стоял малец с тонкой шеей. Он держал сестрёнку за руку и смотрел уже на котёл.

— Тебя как звать? — спросил я.

Он вздрогнул и оглянулся: точно ли к нему.

— Ерошка. А это Улька. Сестра моя.

— Ерошка, есть дело. Мне нужен человек, который скажет, когда готово. Пробовать умеешь?

Он смотрел, не понимая. Я зачерпнул, подул, остудил и протянул ложку через головы женщин — через все правила, по которым кормят сначала работников, потом стариков, а детей последними.

— Пробуй. И говори честно: готово или пусть ещё варится.

Ерошка взял ложку двумя руками. Поднёс ко рту, медленно проглотил.

И молча заплакал, без единого всхлипа, продолжая держать ложку перед собой. Слёзы катились по восковым щекам, а он их, похоже, не замечал, и Улька дёргала его снизу за рукав: дай и мне.

— Готово, — выдавил он.

— Готово, — согласился я и отвернулся к котлу, потому что горло у меня перестало работать. Пришлось откашляться. — Миски, плошки, у кого что есть — в очередь! Сначала дети, потом старики, потом остальные. По половине черпака, добавка позже. Желудки после голода надо беречь. Ну⁈

Деревню прорвало. Загремела посуда, женщины строили детей в очередь, и над выселками поднялся гомон. Я черпал и разливал. Улька получила плошку второй. Ерошка — третьим, вместе с ложкой, которую так и не отдал.

За этим делом я пропустил момент, когда в дальней землянке стало тихо.

Заметил я изменения, когда деревня примолкла с краю. Я обернулся. От землянки к котлу шли трое — Силантий с шапкой в кулаке, незнакомый кряжистый мужик, в котором по злому прищуру угадывался третий голос, и старик с посохом.

Пахом шёл медленно и смотрел на то, что делается у котла. Он остановился в трёх шагах, и деревня замерла между нами.

И тут Ерошка — я не успел ни понять, ни двинуться — взял с камня чистую плошку, подставил её под мой черпак и понёс через круг старику.

— Деда Пахом. — Он задрал тонкую шею. — Поешь. Вкусно.

Пахом посмотрел на плошку. На мальца. Потом на меня из-под белых бровей. В этом взгляде было всё сразу: усталость, злость на мой ход и понимание, что никакой это