Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Он взял плошку. Съел ложку, вторую, третью, не сводя с меня глаз. Доел до дна, вернул плошку Ерошке и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Поговорим. Разговор у нас будет долгий.

Поговорим, дед, — кивнул я.

Землянка Пахома оказалась просторней прочих и почти пустой.

Лежанка, стол из тёсаных плах, лавка, в красном углу тёмная доска иконы. На столе горела лучина. Пахом сел под икону, указал мне на лавку напротив, и Силантий с кряжистым устроились по бокам от старика — не то советники, не то стража, не то свидетели. Дверь притворили, и гомон сытой деревни остался снаружи.

— Ну, — сказал Пахом. — Спрошу сперва я, а ты отвечай прямо. Кто ты таков? Мужики говорят — боярин, повар, чудной. Мужики у меня простые, им простительно. А я гляжу и вижу, что кафтан на тебе в цену всей моей деревни, рана у Ждашки закрыта, как знахарям не снилось, и еду ты в голом лесу берёшь, как из погреба. Так кто ты?

Врать этим людям было и бессмысленно, и противно. Я и не стал.

— Александр Веверин. Боярин, вотчинник Слободки, что при Вольном Граде. Государев человек. Еду на Большой Совет, отвечать перед Князем за продовольствие Севера. Тот обоз, что ваши разбили, вёз припасы для Совета.

Стало очень тихо. Лучина треснула. Кряжистый медленно, со свистом, выдохнул сквозь зубы. Силантий закрыл глаза, и по лицу его прошла судорога. Ему подтвердили худший из его страхов.

— Государев… — Пахом откинулся к стене. Он не испугался, отметил я, он именно посчитал. — Вон оно как. Стало быть, нам не боярина заказали. Нам заказали княжьего человека перед самым Советом. — Он повернулся к Силантию. — Понял теперь, старый, во что нас впрягли?

— Да я почём знал… — просипел Силантий. — Сказано было: обоз купеческий, при нём боярчик молодой…

— Помолчи. — Пахом снова смотрел на меня. — Теперь слушай ты, Веверин, потому что раз пошла правда, то пусть вся идёт. Утаивать нам друг от друга уже нечего: ты видел выселки, мы видели тебя. Так?

— Так.

— Мы — меркуловские. — Он сказал это слово, как выплёвывают кость. — С порубок бежали. Слыхал, может, как у Меркулова на порубках живут? Урок такой, что здоровый мужик за две зимы ломается. Кормят гнильём. За недоимку — батоги, за побег — ловчие с собаками, поймают — жилы вытянут, и это не сказка, я сам двоих таких хоронил. Вот и побежали. Семьями, с детьми, куда глаза глядят, а глаза глядят в болота, потому что в болота ловчие не суются. — Он повёл рукой вокруг. — Тут и сели. Третий год сидим. Первый год ещё ничего был, второй уже в брюхе слегка посасывало, но пережили, а этот вот… сам видишь. Землица тощая, зверя выбили, рыба — когда есть, когда нет. Прошлый год не уродило. Зиму на коре досидели. Ребятишек двоих… — он запнулся, впервые за весь разговор, — двоих не досчитались к весне.

Я молчал. Перед глазами у меня стояли вешала с бурой корой и Ерошкина шея.

— А в начале весны, — продолжил Пахом ровно, — Силантий с мужиками на заработки выбрались и нашёл его человечек — не спрашивай кто, торговый человечишко, из тех, что и с беглыми торгуют, и с ловчими дружат. И принёс уговор: есть работа для мужиков, которые лес знают. Обоз остановить на тракте да боярчика при нём… — старик посмотрел мне в глаза, — … кончить. Задаток вперёд, остальное по делу. Серебром платил.

— И вы взяли.

— И мы взяли. — Пахом не отвёл глаз. — Судить будешь?

— Сначала дослушаю.

— А чего слушать. — Он усмехнулся без веселья. — Ты в амбар наш заглядывал? Малый сруб, крайний. Там оно, серебро твоей смерти, и лежит. Зерном. Всё, до последней монетки, в семена ушло да в два мешка муки, что уже подъели. Стояли мы, Веверин, перед выбором, какой врагу не пожелаешь: или задаток этот брать, или к осени всей деревней ложиться. Посеемся — живём. Не посеемся — всё, что зимой терпели, зря терпели. Вот и вся наша правда. Хочешь — казни, твоё право теперь.

— А остаток?

— А остаток обещан по делу. — Пахом наклонился вперёд, и лучина осветила его лицо снизу, глубокими тенями. — И вот тут начинается то, ради чего я с тобой разговариваю, а не думаю, как тебя в болоте прятать. Считай со мной. Убить тебя мы не можем: мужики не дадут, да я и сам, — он глянул на дверь, за которой гудела деревня, — я и сам после сегодняшнего не дам. Отпустить не можем тоже, потому что ты государев человек, за тобой придут с дознанием, и дознание это по нашему следу выйдет аккурат сюда. А не исполнить уговор и молчать — тоже не можем, ведь человечишко тот знает, что заказ взят, придёт за ответом, а не получит — шепнёт ловчим про выселки, и конец нам без всякого дознания. — Старик развёл руками. — Куда ни кинь — всюду мы покойники, Веверин. Все три дороги в яму ведут. Я старый, я походил по земле, но такого тупика не видал. Потому спрошу тебя прямо, как ты мне отвечал: ты человек, по всему видать, умный. Умнее нас всех, вместе взятых.

Он замолчал, собрал бороду в кулак и закончил тихо:

— Найди четвёртую дорогу. Не для себя — себя ты, чую, и так вытащишь. Для них найди. — Он кивнул на дверь. — Для тех, что там с плошками сидят. А мы за это… — Пахом посмотрел на Силантия, на кряжистого, и оба медленно наклонили головы, — а мы за это твои будем. Как есть — твои.

Я не стал отвечать сразу.

Встал, прошёлся по землянке — три шага туда, три обратно, — и все трое следили за мной молча. Тупик Пахом разложил честно. Только прежде чем искать из него выход, мне не хватало ещё нескольких камней в кладку.

— Сначала вопросы, — сказал я. — Взяли вы нас красиво. Канава под второй телегой, ямы под дёрном, снасть, отход по руслу. Мои владычники — не обозные сторожа, их голыми руками не взять. Откуда у беглых пахарей такая наука?

Пахом с Силантием переглянулись.

— А чего уж теперь. — Силантий вздохнул. — Я у Меркулова в ловчей команде ходил, боярин. Беглых имал по лесам. И со мной ещё трое