Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Полсотни шагов, затёс. — Лопух прошлогодний, сухие стебли, корень под ними. Брать, но не ломать. — Ещё сотня шагов, поворот к светлому склону. — Тут стоп. Ерошка, иди сюда. Разгреби лист. Смелей.

Ерошка присел, разгрёб прелый лист — и замер. Под листом, зелёный и глянцевый, лежал брусничник, а в нём тёмными каплями — перезимовавшая ягода.

— Ух ты ж…

— Бери всю. Это твоей команде работа. Вы мелкие, вам к земле ближе и собирать удобнее. — Ребятня с визгом и посыпалась разгребать лист по всему склону. — Дальше!

За час дуга обросла затёсами, как ярмарочный столб лентами. Берёзы на сухой гриве — вертеть, сок в любую посуду. Ельник — молодые побеги, горстями, для отвара. Протока за гривой — я постоял над тёмной водой, где тёплыми пятнами ходило живое, и повернулся к Силантию:

— Сети ваши где? Те, что на моих владычников не пожалели?

— Есть ещё. — Силантий глянул на протоку с сомнением. — Только мы её пробовали, боярин. По осени ставили — пустая она. Мелкая, рыба на ней не держится.

— По осени пустая, а сейчас нерест. Рыба сама идёт в мелкую воду, ей нужно тепло и трава. Поставьте к вечеру — увидишь.

— Поставим. — Силантий помолчал, глядя на затёсы вдоль нашей дуги, потом сказал то, что копилось в нём, похоже, с самого рогоза: — Ты только объясни мне одну вещь, боярин. Я в лесу много лет. Зверя брал, пока зверь был. Птицу, рыбу — всё умею. И мужики мои не слепые. А ты идёшь по чужому лесу первый день и показываешь пальцем, как у себя в погребе: тут копай, там разгребай, здесь ставь. Откуда?

Мужики подтянулись ближе. Вопрос был общий, я видел это по лицам.

— Две вещи, Силантий, обе простые. — Я присел на валежину. — Первая: рогоз, лопух, заболонь. Ты их не находил, потому что не искал. Для тебя это трава и скотий корм. Ты охотник, твоя еда бегает и летает, а что корень рогоза сытнее репы — этому тебя никто не учил. Пока есть зверь и поле, такая наука не нужна. Тут нет вины, тут просто знание другое. Теперь оно ваше.

— Допустим. — Силантий медленно кивнул. — А ягодный склон? А протока? Это уже не знание, это места. Мы тот склон сто раз прошли — не было там ягоды.

— Была. Под листом, на южной стороне, где грело солнце. — Я пожал плечами. — Вторая вещь: приметы мест. Ягода перезимовывает не везде, а там, где толсто лёг лист и склон смотрит на юг. Рыба весной идёт не в глубину, а в тёплую мелочь с травой. Корень жиреет в чёрной мокрой низине, а не где попало. Я не лес вижу, Силантий, — я вижу приметы и считаю по ним места, как ты считаешь зверя по следу. — Я поднялся. — Не веришь — проверяй каждую метку. Найдёшь пустую — признаю при всех, что соврал.

— Да чего проверять. — Силантий покосился на склон, где визжала над ягодой ребятня. — Вон, проверяют.

— Тогда разбираем работу! Мужики — на рогоз и лопух, копать всё. Женщины — ягода, сок, побеги. Носить к землянкам, там принимают!

* * *

Ещё утром я сварил деревне завтрак — жидкую кашу из толчёных корневищ на берёзовом соке — и на раздаче принял первый бой.

Порядок я объявил ещё с вечера: детям полчерпака, взрослым черпак, добавка в полдень и так до четырёх раз за день. Очередь шла тихо, пока к котлу не подошла худая тёмная женщина с двумя мальцами. Она сунула мне обе плошки разом и сказала, глядя мимо:

— Полные лей.

— По полчерпака. Добавка в полдень.

— Полные, говорю! — Голос сорвался сразу, на первом слове. — Ты чего творишь⁈ Вон он, котёл, полный! Мои всю зиму кору грызли, а он цедит! Моришь, ирод⁈

Очередь замерла. Из землянок высунулись головы.

Я не стал спорить. Поставил черпак на край котла и громко сказал — не ей, всей очереди:

— Слушать всем, повторять не буду. Кто долго голодал, тому сейчас от сытой еды смерть. Желудок отвык от еды. Набьёте его — к ночи скрутит, а слабые могут и умереть, поэтому кормлю понемногу, но часто: четыре раза в день, каждый день, без пропуска. Скоро будет полный черпак. А кому мой порядок не нравится — вон лес. Добывайте еду сами. — Я взял черпак и посмотрел на Дарью. — Плошки давай. Ты очередь задерживаешь.

Она стояла, задохнувшись. Искала, что крикнуть в ответ, — и не находила.

— В голодный год, при старом князе, такое было, — сказал от землянок Пахом. Он подошёл на шум и стоял теперь, опершись на посох. — Пришёл обоз с зерном в село, где ели лебеду. Наелись каши от пуза. К утру четверых снесли, и все четверо — кто покрепче был да побольше съел. Боярин твоим детям жизнь по ложке отмеряет, а ты его иродом кличешь. Бери, что дают, и благодари.

Дарья посмотрела на него. На меня. На своих мальцов, тянувших носами пар от еды. Молча сунула плошки под черпак, получила две ровные половины и отошла к дальнему бревну.

А через час, когда я ставил воду под обед, она пришла к огню сама. Постояла рядом, одёрнула платок.

— Показывай, чего толочь, — сказала она хмуро. — Раз варить по четыре раза в день, рук у тебя не хватит. И это… за ирода не серчай.

— За ирода отработаешь, — сказал я. — Встанешь на раздачу. Порядок знаешь, голос есть. Кто полезет без очереди или за добавкой раньше срока — твоя забота.

Дарья хмыкнула. В глазах её впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.

Лучший надсмотрщик для голодной раздачи — вчерашняя бунтарка. Это я тоже знал по сотне кухонь.

И работа пошла.

Кухню мы развернули на два огня: большой котёл под похлёбку, малый под отвары, плоские камни в углях — под лепёшки. Добыча потекла к полудню: вёдра корневищ, ягоды, короб первого сока. Я расставил женщин по постам и мы все вместе мыли, чистили, подготавливали. Я работал и показывал — толките корень так, тесто из толчёнки замешивайте этак, на камень лейте тонко.

К обеду выселки впервые за долгое время ели первое и второе.

Похлёбка на корневищах с рыбьей мелочью, которую натаскали из протоки штанами раньше всяких сетей. Лепёшки из толчёного рогоза на берёзовом соке — плотные, сладковатые, с ягодной кислинкой поверх. Дети ели лепёшку, как пряник, — растягивая удовольствие. Дарья стояла над раздачей с черпаком, и