Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Больше он ничего не сказал. И не надо было.

Мы молча вычистили котлы вдвоём, как чистили их сотню раз, и это молчание лечило лучше разговоров. А когда я шёл к своей землянке, у поленницы шевельнулась тень.

Тимка сидел на чурбаке, обхватив колени, и не спал — ждал. Я сел рядом. Помолчали.

— Я рядом ехал, — сказал он наконец в темноту. — Через две телеги, Саш. Они тебя волокли, а я сидел, как мешок. Хоть бы крикнул, хоть бы нож кинул, я ж метко…

— И был бы у них второй пленник. Или чего похуже.

— Всё равно. — Он упрямо мотнул головой. — Все чего-то делали. Савва людей поднимал, Первуша по лесу бегал, Матвей вон кормил всех. Один я, как…

— Тимка. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Телега ушла — вот что вы делали. Я в той яме, когда меня вязали, про одно думал: колёса скрипнули, дети целы. Мне эта мысль, если хочешь знать, драться помогала. Так что не сидел ты мешком. Ты был той самой причиной, по которой я до сих пор живой и злой. Понял?

Тимка сопел долго. Переваривал.

— Всё равно, — буркнул он наконец, но уже другим голосом. — Вот выучусь. Пусть только попробуют ещё кого из наших тронуть.

— Договорились. А теперь спать. Подъём до света. Дарья одна четыре котла не потянет.

— Это которая страшная? — Тимка поднялся и зевнул. — Не, она ничего вообще-то. Она мне сегодня добавки дала. Сказала, я на её старшего похож.

Он ушёл в темноту, к землянкам. Я постоял ещё, слушая, как дышит спящая поляна — сотня душ, два мира, один храп Фотия на всю округу, — и пошёл спать сам.

Глава 13

Столица встретила мой обоз колокольным звоном, и звонили, как выяснилось, по мне.

Весть добежала раньше нас — гонцы, купцы, молва: государев человек Веверин сгинул в болотах у Гремячего лога, тела не нашли, монахи везут добро и сирот. К заставе скорбный караван подошёл под вечер, и я смотрел на всё это из-под холщового полога третьей телеги, сквозь щель между коробами с пастилой.

Столица была огромной. Надвратные башни, за ними — море крыш, дымов, куполов, уходящее к темнеющему небу. Вольный Град с его населением поместился бы тут трижды. У ворот стояла очередь из возов, и стража щупала каждый — Совет собирался, город принимал державу.

Наш обоз пропустили без досмотра.

Сработала грамота, которую Савва показал сотнику у ворот, и сработало то, что было написано на лицах моего конвоя. Владычники играть горе не умели и не играли — они его несли, всерьёз, всю дорогу: раз боярин велел быть мёртвым, они его для себя вроде как похоронили, чтоб не сфальшивить. Гришка в роли сироты был страшен. Он сидел на передке рядом с Матвеем, маленький, в тёмном одеянии, со взглядом в никуда. Так играл, что бабы у обочин крестились и утирали глаза. Перегибал он только по вечерам, на привалах, когда требовал за актёрство сладкую добавку.

За воротами обоз свернул не к постоялым дворам — к подворью Владычного полка, за стены. А ещё через два часа, в полной темноте, со двора выехала крытая повозка с двумя монахами. Повезли, если кто спросит, скорбные грамоты к епископу.

В повозке нас было трое: Савва, я — в рясе, с надвинутым куполем, — и молчаливый человек, ждавший на подворье. Человека этого я узнал по голосу, когда он назвал страже у задних ворот детинца слово-пропуск.

Первуша донёс весть быстрее нас, а Оболенский встретил сам.

— Живучий, — сказал он вместо приветствия, когда повозка встала в тёмном хозяйственном дворе. В его исполнении это было горячее объятие. — Идёмте, боярин. Вас очень ждут.

Вели меня путём, которым не гостей водят. Подклети, лестница в толще стены, переход без единого окна. Оболенский шёл впереди со свечой, Савва замыкал, и я считал повороты по привычке, всерьёз не надеясь запомнить. Наконец Оболенский толкнул низкую дверь, и мы вышли в тепло.

Палата была малая, жилая. Печь в изразцах, стол под картами, тяжёлые подсвечники. У стола, спиной к нам, стоял человек в простой тёмной рубахе, широкий, седеющий, и при звуке двери он обернулся.

Всеволод постарел. Вот что я увидел первым делом. С турнира Великий Князь Севера постарел года на три — резче легли складки у рта, тяжелее набрякли веки. А вторым делом я увидел, как эти веки дрогнули, когда из-под монашеского куполя показалось моё лицо.

Князь смотрел на меня, наверное, пять ударов сердца. Потом выдохнул через ноздри.

— Живой, — сказал он. — Живой, зар-раза.

— Живой, государь.

— Неделю! — Голос Всеволода пошёл вверх, и я вспомнил, что этим голосом он командовал полками. — Неделю вся столица тебя хоронит! Мне панихиды… мне панихиды по тебе служить предлагали, повар! Я тут сидел и думал: всё, конец, единственный человек на весь Север, который умеет то, что мне нужно, — и того в болоте утопили за неделю до Совета! Я Оболенскому чуть голову не снял вместе с его Приказом! Я…

Он оборвал сам себя. Прошёл ко мне через палату и встал вплотную, глядя снизу вверх. Я был выше, но никогда этого не чувствовал рядом с ним.

— Цел? — спросил он совсем другим голосом.

— Цел.

— Кто?

Одно слово, а в нём звучали виселицы, дыбы и выжженные волости. Я покачал головой:

— Это долгий рассказ, государь. И предупреждаю сразу: он тебе не понравится. Ни одной его частью.

— У меня вся жизнь из таких рассказов. — Всеволод отвернулся, дошёл до стола и сел, кивнув на лавку напротив. — Оболенский, вина ему. Мне взвару. Савва… останься тоже, чего уж. Садись, покойник, и рассказывай. С самого начала.

Я сел. Свеча трещала. За слюдяным оконцем лежала столица, которая считала меня мёртвым, и где-то в ней уже сидели люди, заплатившие за это серебром.

— Началось всё, — сказал я, — с того, что на тракте подорожало тягло…

Рассказывал я долго, и слушали меня по-разному.

Всеволод подавался вперёд на засаде, бил ладонью по столу на «выдернули арканом», щурился, когда я описывал ямы под дёрном. Оболенский слушал внимательно и записывал на пергамент, делая пометки. Савва не слушал вовсе. Он это всё прожил и теперь смотрел в стол, каменея на тех местах, где считал виноватым себя.

Я рассказывал по порядку: мешок, чтение по звукам, Ждан с распоротым боком, первый котёл. Выселки. На выселках Всеволод остановил меня в первый раз.

— Погоди. Ты говоришь — сотня душ. Три года в болотах. И никто не