Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

едут. Менялы со своим чутьём. Я видел это в той жизни. Так делали в моём мире, и делали столько раз, что этому было имя, короткое и скучное, из газет и новостей. Так душили целые страны — без единого выстрела. Перекрыть товар, зажать деньги, затворить границу «учениями» — и ждать, пока внутри всё подорожает, перессорится и сгниёт. Оружие моего мира. Здесь его ещё не изобрели.

Выходит, изобрели.

— Государь. — Я отставил сотейник с огня и повернулся. Говорить надо было осторожно. То, что я понял, нельзя было объяснять словами моего мира. — Я скажу сейчас вещь, которая прозвучит дико. Ты не спеши отвечать, сначала примерь. Забудь, что войны нет. Просто примерь: если бы враг хотел взять весь Север — не город, всю державу, — но так, чтобы ни один его ратник не перешёл рубеж… как бы это выглядело?

— Как? — Всеволод нахмурился ещё сильнее.

— Вот ровно так бы и выглядело. Соль встаёт. Белый хлеб встаёт. Серебро прячется. Купцы исчезают. Границы затворены под благовидным предлогом, и полки собраны для острастки, чтобы никто не совался разбираться. А к зиме у тебя погреба с гнильём, казна без оборота, города грызутся за соль — и бери голыми руками. Или не бери вовсе, потому что сами приползут договариваться. На любых условиях.

Всеволод смотрел на меня, не мигая. Оболенский тоже — и перо в его пальцах снова медленно легло на стол.

— Так не воюют, — сказал Всеволод. Без уверенности сказал, пробуя слова на прочность. — Я много лет воюю. Так — не воюют.

— Ты воюешь железом, государь. А это война торговлей. — Я вернулся к столу и сел. — И я не утверждаю. Я примеряю, как и ты. Может, всё это — случай к случаю сошлись. Жадные купцы, трусливые менялы, мнительные соседи. Только случайности не ходят строем. Смотри, каждая бьёт по одному месту — по подвозу и по деньгам. Ни одна не трогает войско, стены, дружины. Тот, кто это строил — если строил, — про наше железо всё понимает, потому что воины у Севера добрые, их в лоб не взять. Вот он в лоб и не идёт.

— Тягло, — сказал вдруг Оболенский.

Мы обернулись. Он сидел очень прямо, глядя перед собой.

— Не складывалось у меня твоё тягло, боярин, — сказал он. — Скупить возчиков на одном тракте — торговлю державы не остановишь, мелко. Я всё думал, а зачем? А оно не из этой кучки. — Он взял перо и отчертил на пергаменте линию. — Оно из другой. Тебе резали ход, Веверин. Чтобы твой обоз шёл медленно и предсказуемо, как по расписанию к Гремячему логу. И тракт заодно чистили от попутных, потому что меньше обозов — меньше глаз у моста. Это была подготовка твоего заказа. Одной рукой написанная.

— Одной рукой… — Всеволод поднялся. — Значит, так. Кто-то душит мой подвоз, прячет серебро, запирает границы — и той же рукой убивает моего человека, который отвечает за еду. За седмицу… когда, Оболенский? Когда соль пошла вверх?

Оболенский заглянул в записи, хотя, по-моему, знал и так.

— Через седмицу после того, как ты объявил Большой Совет, государь.

В печи бормотали горшочки. Всеволод стоял посреди своей кухни со сжатыми кулаками и молчал так, что хотелось отойти от него подальше.

— Накрывай, повар, — сказал он наконец. — Поедим. А потом ты мне расскажешь, что в твоей голове ещё есть про войну торговлей. Всё расскажешь. До дна.

Горшочки я вынимал под взглядами двух самых могущественных людей Севера, и оба смотрели не на еду.

Румяная сметанная крышка поднялась, как положено. Я поставил каждому горшок на деревянный круг, положил рядом чесночные гренки и велел не лезть ложкой сразу: пусть осядет. Пока накрывал, поймал знакомое тепло от солнечного сплетения к рукам. Дар взял своё ещё у печи, когда я запечатывал горшочки. Людям напротив предстояла самая тяжёлая неделя их жизни.

Создан новый рецепт: Горшочки «Ночная стража» (восстанавливающее)

Эффекты при употреблении: Ясность мысли (среднее), выносливость без сна (среднее), укрепление крови (слабое).

Длительность эффекта: 2 суток.

Получено 210 ед. опыта.

Окно мигнуло и погасло. Двое суток ясной головы — то, что нужно. Третий горшочек я оставил себе, потому что моя неделя тоже обещала быть весёлой.

Всеволод понюхал, поддел ложкой корку и зачерпнул с сомнением — требуху он мне так и не простил. Прожевал. Замер. Заглянул в горшочек с видом человека, которого обманули, но приятно.

— Это не требуха, — сказал он обвиняюще.

— Она самая.

— Врёшь. Требуху я едал в походах, она как подошва, только жуётся дольше. — Он зачерпнул глубже. Третья ложка, четвёртая. — Как называется?

— Никак. Потроха в горшочке.

— Дурак ты, повар. Такое — и никак. — Всеволод отломил гренку и собрал со стенок. — «Ночная стража» это называется. После такого спать грех, надо стоять и думать. Оболенский, ты чего не ешь? Ешь, пока не отобрал.

Оболенский ел аккуратно, без единого звука, как делал всё. Лоб его разглаживался на глазах. Потом на кухне какое-то время стояла тишина, три ложки скребли по глине, и никто не говорил.

Первым закончил Князь. Он отодвинул пустой горшочек, вытер бороду и посмотрел на меня через стол. Взгляд у него был уже рабочий.

— Ну, — сказал он. — Теперь до дна. Ты про эту войну торговлей говорил так, будто знаешь, как она устроена. Не гадаешь — знаешь. Откуда?

Вопрос был ожидаемый. Ответ я приготовил ещё у печи.

— Оттуда же, откуда рецепты, государь. Я много ездил и много слушал. За морем, в больших торговых городах этот трюк отработан. Перекрыть сопернику хлеб, задрать пошлины, перестань возить серебро, перестань поставлять продукты, которые любит знать и через год он сговорчив без единого штурма. Там это наука, ей учат, как у нас учат строю. А я запоминал, потому что торговля — родня кухне. Побеждает тот, кто понял, из чего сделано блюдо противника.

— И из чего сделано наше? — Всеволод смотрел потяжелевшим взглядом. — Чем кончается такая война, в твоей заморской науке?

— Тем, что однажды приходят добрые соседи. — Я отодвинул свой горшочек. — Приходят и предлагают помощь. По-доброму, без единой угрозы. Условия на первый год покажутся мягкими.

— Кабала.

— На всю державу. Добровольная, потому и страшная. Разорять нас никто не хочет, государь, с разорённых нечего взять. Нас хотят сделать сговорчивыми.

Всеволод молчал. Пальцы его размеренно стучали по столу — он считал.

— Только есть у этой войны слабое место, — сказал я. — Она работает, пока жертва не понимает, что это война.