Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Никто, государь. И таких выселок по твоему Северу — я теперь уверен — не одни. Люди умеют исчезать, когда жизнь припечёт. Дальше слушай, там будет, отчего припекло.

Я рассказал про Пахома и его три дороги в яму. Про задаток, ушедший в семена. Про двоих детей, которых не досчитались к весне. Всеволод слушал, и пальцы его медленно сжимались на столешнице, а на зерне сжались добела.

— Задаток за твою голову. В семена, — повторил он. — Сидели на мешках и варили кору.

— До последней монетки. Я такой дисциплины не видел. Худая дисциплина от выбора без выбора. — Я помолчал. — Уходил я оттуда третьего дня, государь. Расскажу, как уходил, — это к нашему дальнейшему разговору прямое дело.

Прощание встало перед глазами, едва я начал говорить.

…Провожать вышли все выселки, как встречали, только стена была уже не каменная. Пахом ждал меня у края поляны. Он перехватил за плечи, посмотрел в глаза своими светлыми глазами, насквозь, и сказал негромко: «Я за долгую жизнь одно понял, Веверин. Народ — он как озимь. Его топчут, морозят, зимой хоронят — а по весне он встаёт. Ты первый, кто на мою озимь не с серпом пришёл, а с теплом. Помни: что весной согрел — то осенью твоё». Дарья сунула Матвею в телегу узел лепёшек из рогоза — «сам учил, сам пусть и ест» — и отвернулась раньше, чем я успел спасибо сказать. Ждан мне поклонился, а Ерошка с Улькой шли за нами до самой гати, и на гати Ерошка остановился и поднял руку — не помахал, а именно поднял и держал, пока лес нас не закрыл…

— … и вот что я тебе скажу, государь, про этих людей. — Я вернулся из воспоминаний в тёплую палату, к свече и вину. — Они меня взяли за серебро, чтобы убить, а отпустили — своим. Не из страха: бояться им уже нечего, они трижды покойники по любому закону. Просто я их накормил и не соврал ни разу. Вот и вся цена верности этих людей: котёл каши и прямое слово. Дешевле не бывает. И дороже не бывает, потому что за котёл и слово они мои теперь — до гроба.

В палате было тихо. Оболенский отложил перо.

— Складно рассказываешь, боярин, — сказал он со спокойной хитринкой. — Душевно. Только я в этой должности много лет, и у меня от душевных рассказов возникает чувство, что сейчас будет просьба. Проси уже.

— Попрошу. — Я отодвинул кубок. — Только это не просьба будет. Это будет самое трудное, что ты слышал от меня, государь. Помнишь, в карете из Бобровки мы с тобой пирог делили — какой род к какому делу ставить? Так вот забудь тот разговор. Я тебе привёз другой. Программа наша, вся, целиком — она мертворождённая. Я это понял в болоте, когда тех людей от голодной смерти спасал.

Всеволод медленно поднял бровь.

— Смело, — сказал он. — Месяц назад ты мне за эту программу полжизни выторговал. Ну-ка. Объясни мне, повар, что случилось с нашим пирогом.

— С пирогом, государь, всё хорошо. — Я поднялся, потому что такое говорят стоя. — Рецепт верный: цепочки, мануфактуры, свой товар вместо чужого. Одна беда. Печь его некому. Мы с тобой делили, какой род к какому делу приставить, и ни разу не спросили — а руками-то кто работать будет?

— Мужики будут, — Всеволод пожал плечами. — Кому положено. У Меркулова на порубках тысячи, у Ратмировых на пашнях…

— Вот. — Я кивнул. — У Меркулова тысячи. Я их видел, государь. Дважды. Первый раз — на тракте, когда его караван шёл на Совет. Челядь у него в цветном сукне, а глаза в землю, плечи вобраны, у возчика скула синяя. Битые люди, привычно битые. Второй раз — в болоте. Сотня душ, что от того же Меркулова сбежала. Сбежали они с порубок. Там здоровый мужик ломается за две зимы, за недоимку батоги, а за побег жилы тянут. Пахом двоих таких сам хоронил, он рассказывал. И вот теперь считай со мной, государь, только честно. Наша программа требует чего? Новых рук и много. Мы целую кучу производств открываем. Работа будет тонкая, старательная, к которой с умом подходить надо. А чем твои рода собираются эту работу делать? Тем же кнутом. И что выйдет?

— Что выйдет?

— А то и выйдет, что выходит все годы. Подневольный работает вполсилы, ворует в четверть и бежит при первом случае. Я держал кухни, государь, я это ремесло знаю до дна. Из-под палки человек может копать канаву, и то плохо. Варить сыр, гнать смолу, вести перегонный куб из-под палки нельзя — там нужна голова и старание, а старание не выбивается, оно покупается. Едой, платой, человеческим отношением. Мы строим тонкое производство на рабском труде — это как печь хлеб на болотной воде. Подойдёт тесто? Подойдёт. Есть можно? Нельзя.

Я упёрся руками в стол, над картами.

— И это ещё не самое трудное, государь. Ты собрался опереться на рода. А рода это люди, среди которых кто-то уже сейчас скупает тягло, наводит убийц и считает дни до твоего падения. Мы разведем их, займем делом, да только не селают они его как надо. Без хорошего работника все это работать не будет. К тому же смотри, ты опору искал себе. Опора из дюжины грызущихся псов — это не опора. Настоящая опора у тебя есть, и ты её всю жизнь не замечаешь. Народ, государь. Тот самый, который в болотах кору варит. Я тебе говорил: котёл каши и прямое слово — и эти люди за тебя до гроба. Умножь мою сотню на всю державу. Дай людям есть, дай уходить от зверя-хозяина к доброму, дай долю в том, что они делают руками, — и через три года у тебя будет Север, который не возьмёт никакая осада, потому что каждый мужик будет знать, что он защищает. Вот моя правда из болота.

Я замолчал. Свеча трещала. Оболенский сидел неподвижно, глядя куда-то между мной и Князем. На лице его не было написано ничего — а это у него означало высшую степень внимания.

Всеволод молчал долго. Потом заговорил, взвешивая слова.

— Красиво, — сказал он. — Красиво поёшь, повар. А теперь я тебе спою, и ты послушай старую песню старого волка. — Он поднялся, и палата сразу стала меньше. — Ты предлагаешь мне — за шесть дней до Совета, где я и