Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— И не надо. Посмотрим, чем богат государев дом.

Я пошёл вдоль поварни с ревизией, и чем дальше шёл, тем меньше мне нравилось. Ножи тупые — не от работы, от пренебрежения. Так тупятся ножи, которыми никто не дорожит. Доски мыты кое-как. Печь топлена без ума, жар лежит неровно, пол пода холодные. Самая сытая кухня державы — и запущена, как трактир перед разорением.

— Чего хмуришься? — спросил Всеволод с лавки.

— Хозяйство твоё смотрю, государь. Скажу позже, к слову придётся.

В кладовой нашлось ожидаемое: мука, крупы, лежалая морковь и репа, кадка сметаны, яйца, лук зимней выгонки. А в углу, в лохани под тряпицей, — то, на что я надеялся — птичьи, свежие потроха, от забитой к столу птицы. Тут были сердечки, желудки, печёнка. Лохань стояла у самой двери, и судьба её читалась без слов. Её собирались утром вынести собакам.

Я принёс лохань к столу и поставил под свечи.

— Это что? — Всеволод заглянул и поднял бровь. — Требуха? Ты меня требухой кормить собрался? Меня?

— Тебя. — Я вывалил потроха на доску. — Твой повар это выбрасывает — потому у тебя и кухня такая, связь потом объясню. А ты ешь и запоминай: перед неделей, где думать придётся больше, чем спать, лучше еды нет. Сердце и печёнка — это кровь и ясная голова. Твоим воеводам перед битвой я варил бы то же самое.

— Требуха, — повторил Всеволод с отвращением, но из-за стола не ушёл — наоборот, подвинулся ближе. Это в нём было моё любимое качество. Он брезговал громко, а любопытничал ещё громче.

Работа пошла. Я точил чужие ножи, чистил желудки, снимал плёнки с сердечек, и руки, получив дело, отпустили голову. Пора было начинать разговор, ради которого я напросился на эту кухню. Начал я с самого скучного — с хозяйства.

— Дмитрий Васильевич. Ты цены знаешь по своей службе?

— По надобности. — Оболенский устроился на дальнем конце стола, боком, чтобы видеть и меня, и дверь. Записи уже лежали перед ним. — Что интересует?

— Соль. Мне Совет кормить, я считал припас. Почём сейчас соль на торгу?

— Вдвое против обычного, к концу седмицы будет втрое. — Оболенский даже в записи не заглянул. — Казначей плакался, что вперёд платить надо, купцы придерживают.

— А месяц назад почём была?

— Месяц назад… — Он на секунду задумался. — По обычной цене была. Чуть выше зимней, на волос.

— Вот. — Я отложил нож. — Месяц назад — обычная. Сегодня — вдвое, к седмице — втрое. Дмитрий Васильевич, ты видел когда-нибудь, чтобы соль так росла без войны и без потопа? Соль не мех и не вино, её мода не двигает. Соль взлетает в одном случае: когда её перестали везти.

Оболенский помолчал. Перо легло на пергамент и не двинулось.

— Южного привоза не было больше месяца, — проговорил он медленно. — Я это знал, между прочим. Знал — и не складывал: мало ли, задержка… А южный привоз — это две трети всей соли.

— К чему ведёшь, повар? — Всеволод отставил квас.

— Пока ни к чему. Пока считаю припас для Совета. — Я вернулся к потрохам. — Просто у меня таких странностей за месяц — полная лохань накопилась, вроде этой. Давайте переберём по одной, пока горшочки доходят. К готовности, думаю, поймём, что у нас на столе.

— Ну-ка, — сказал Всеволод. — Это я послушаю.

Соль не выходила у меня из головы, пока я резал морковь.

Что-то в этой соли было знакомое. Не в самой соли — а в повышении цены. Обычная цена месяц назад, втрое сейчас, привоза нет, купцы придерживают. Я где-то видел такое, но память подсовывала не картину, а её край — как угол фотографии из чужой жизни. Я потряс головой и вернулся к ножу. Придёт само. Такое всегда приходит само, если не тянуть силой.

— А может, дело в сборе? — сказал Оболенский. Он смотрел в свой пергамент. — Соседи по весне ратный сбор объявили. Заставы доносят, что торговые пути затворены, обозам велено ждать. Вот привоз и встал.

— Пугают. — Всеволод отмахнулся кружкой. — Каждую весну кто-нибудь полки собирает. Постоят и разойдутся, не впервой… — Он не договорил. Помолчал. — Вот только все трое, говоришь. Разом.

— Разом, государь. Марка, Озёрск, Заречье.

— И на кого ж они втроём собрались? — Всеволод поставил кружку. — Что доносят лазутчики — чьи полки, куда идут?

— В том и дело, что никуда. — Оболенский поднял глаза. — Полки собраны и стоят. По местам стоят, государь. Ни обозов войсковых, ни лодей на воде. Сбор есть — похода нет.

Лук зашипел в сотейнике, и под это шипение у меня внутри кольнуло второй раз. Сбор без похода. Затворённые пути. Как — то всё это очень подозрительно выходит.

— Погоди-ка. — Всеволод выпрямился на лавке. — Погоди. Мне же про пшеницу намедни плакались. Ключник плакался, дескать, белой муки мало стало, мучники цену ломят, к Совету, говорит, на все столы белого хлеба может не достать. Я его чуть не выгнал — думал, вороватый ключник цену себе набивает… — Он посмотрел на Оболенского. — А пшеница у нас же тоже привозная?

— Привозная, государь. Своя рожь, пшеница южная. — Оболенский уже не писал. — Две трети с Марки.

— Как соль, — сказал я от плиты.

— Как соль, — повторил Всеволод медленно.

Стало тихо, только горшочки я ещё не ставил — сотейник шипел, и я мешал в нём, потому что руки должны работать, когда голова буксует. А голова буксовала. Узор проступал, знакомый до зуда, и не давался.

— И серебро туда же, — сказал вдруг Всеволод. Он теперь смотрел в стол, и голос у него был нехороший. — Казначей утром ныл, что менялы зажались. Придерживают, южных заёмных грамот не берут вовсе. Я думал — жадничают перед съездом. Они всегда жадничают…

— Не жадничают. — Оболенский качнул головой. — Я справлялся третьего дня, по другому делу. Менялы боятся. Говорят между собой, что расчётов с югом скоро не станет. Кто им шепнул — дознаться не смог, шепоток без хозяина.

— Вина, кстати, тоже не докупить, — буркнул Всеволод. — Погреба скребём. Подвоза уже больше месяца нет… — Он осёкся и посмотрел на меня. — Повар. Ты чего застыл?

Я стоял над сотейником с ложкой в руке и не мешал.

Потому что узор сошёлся.

Соль. Хлеб. Деньги. Вино. Закрытые границы под видом сбора. Полки, которые собраны и никуда не идут. Купцы, которые не