Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

без того ломаю рода через колено новым порядком, — объявить им вдобавок, что их мужики им больше не принадлежат. Ты понимаешь, что будет? Я тебе скажу, что будет. Дюжина родов, которые не могли договориться о цене на лес, договорятся за один вечер. Впервые за мою жизнь. Против меня. И знаешь, под каким знаменем? Под самым святым: заветы отцов рушат. Уклад ломают. И под это знамя встанут все — и Меркулов-зверь, и честный Карпов, и твой друг Святозар крепко почешет бороду, потому что мужики есть и у Соколовых. Ты мне предлагаешь войну со всей знатью сразу.

— А я тебе не предлагаю войну объявлять…

— Молчи, не дорос перебивать. — Это было сказано без злобы, устало, и я замолчал. — Думаешь, я слепой? Думаешь, я не знаю, как мои бояре с людьми обходятся? Знаю. И считаю то, что ты посчитать не хочешь: держава, Веверин, — это котёл на огне. Твоя правда — что варево гнилое и надо менять. Моя правда — что котёл нельзя опрокидывать, пока не сварен новый. Опрокинешь — не бояре голодать будут. Твои же мужики и лягут первыми, в усобице, которая начнётся. Реформы едят по ложке.

Всеволод был прав. И я был прав. Мы оба были правы, и в этом состояла вся дрянь положения.

— Но, — сказал Всеволод.

Он отошёл к оконцу, постоял спиной ко мне.

— Но кое-что я тебе дам. Не потому, что ты меня убедил. Потому, что должок за мной. — Он обернулся. — Твоих болотных. Меркуловских беглых, — Князь усмехнулся углом рта, — которые взяли за мою голову… за твою голову задаток и вложили его в озимь. Таких людей грех не прибрать. Оболенский найдёт форму — выморочная запись, государев выкуп, что-нибудь тихое, крючкотворное, чтобы Меркулову и предъявить было нечего. Заберёшь их на свою землю. Это — да. А остальное… — Он вернулся к столу и посмотрел на меня. — Остальное — после Совета, и то если Совет я переживу. И не зли меня до тех пор, Саша. Твоё «после» вообще наступит только при одном условии: если через шесть дней я одолею дюжину медведей в одной берлоге. Вот этим и займись. Твоё дело сейчас — не устои ломать. Твоё дело — кормить. Уговор помнишь?

Я помолчал. Такой поворот меня совершенно не устраивал.

— Верно, государь. С кондачка не делается. Ложкой так ложкой. — Я сел напротив. — Только давай начистоту про твоё «после Совета». Мы оба знаем, что это значит. После Совета будет сев, работы, потом соседи что-нибудь выкинут — и через три года твоё «после» будет лежать там же, где лежат все княжеские «после»: в долгом ящике, на самом дне. Я не прошу указов сейчас. Не надо гневить бояр попусту. Но и не отказывайся от изменений. Они нужны державе. Скажи мне здесь, при Оболенском: если Совет пройдёт по-твоему — ты вернёшься к разговору о людях. Не «подумаю». Вернёшься.

— Ишь ты. — Всеволод прищурился. — Торгуешься со мной, повар?

— Торгуюсь. И сейчас предложу цену, от которой не откажешься. — Я подался вперёд. — Ты сам сказал, что через шесть дней тебе ломать дюжину медведей в одной берлоге, и это твоя война, а моё дело кормить. А хочешь, я тебе эту войну помогу выиграть? Прямо на Совете.

Всеволод медленно поставил кубок.

— Ну-ка.

— Тебе предстоит гнуть рода в новый порядок, и гнуть силой, потому что добром они не пойдут — ты сам это разложил лучше меня. Сила против дюжины родов нужна такая, что и у тебя её впритык. А я умею бить бояр так, что они сами лезут в мою ловушку и сами же потом благодарят. Дай мне на Совете слово в нужный момент — и я тебе твоих медведей разгромлю. Так, что новый порядок они примут наперегонки.

— Чем? — Всеволод смотрел на меня в упор, и в глазах его уже горел знакомый огонь. — Чем ты их разгромишь, повар? Речами? Их всегда речами гнут — только жиреют.

— Не речами. — Я усмехнулся. — Есть у меня для них блюдо, государь. Особое, долго варил. Подать его надо будет в правильный момент и с правильной подачи — это уж моя наука. Раньше времени не открою даже тебе, потому что такие блюда стынут от разговоров.

— Втёмную, значит, зовёшь. — Всеволод побарабанил пальцами по столу. Посмотрел на Оболенского; тот сидел с лицом человека, который очень старается не улыбаться. — Втёмную, с покойником, против всей знати Севера… — Он вдруг коротко хохотнул. — А ведь соблазнительно, зар-раза. Ладно. Слушай меня, Веверин, и слушай слово князя. Совет пройдёт по-моему — вернусь к разговору о людях. Не «подумаю». Вернусь, при этом же столе, при нём же, — кивок на Оболенского. — А ты за это на Совете подашь своё блюдо, когда я дам слово. И упаси тебя твои кухонные боги, Саша, если оно окажется несъедобным.

— На аренах не проигрываем, государь.

— Слыхал уже. — Всеволод откинулся, и лицо его наконец отпустило. Он глянул исподлобья, и в глазах мелькнуло что-то, очень похожее на голод. — Ступай, покойник, Оболенский выведет. И это. Ломоть свой воинский пришли завтра же. Соскучился.

Глава 14

— Ломоть, говоришь, прислать. — Я поднялся с лавки, но к двери не пошёл. — А зачем завтра, государь? Покажи кухню — сейчас накормлю. Заодно и договорим: у меня к вам обоим разговор остался, длинный, а я после болот по настоящей плите соскучился.

Всеволод поглядел на меня, потом на Оболенского.

— О как, — сказал он. — Ночью. На моей кухне. Сам Веверин. — Он упёрся ладонями в стол и поднялся, и по лицу его расползалось предвкушение, которое он даже не прятал. — А ведь за такое, повар, иные короли войну начинали. Веди, Оболенский, на малую поварню. И чтоб ни одна душа…

— Ни одна, — сказал Оболенский, снимая свечу со стола.

Шли недолго: переход, лестница, ещё переход — и я узнал дорогу нюхом раньше, чем глазами. Дым, зола, кислое тесто.

Малая поварня стояла тёмная и пустая. Под сводами тлела печь, у длинного стола Оболенский зажёг шандал, и Всеволод уселся на лавку по-хозяйски, с кружкой кваса, добытой по дороге из какого-то ему одному известного погребца. Великий Князь Севера в простой рубахе на кухонной лавке — картина, за которую придворный живописец отдал бы руку. Правую.

— Твори, — сказал он. — Только учти, что поварня эта малая, припас дежурный. За мясом в