Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Возьму. — Елизаров потёр руки, и глаза его уже считали. — Медоваров соберу, ягоду мою мочёную… Закваски твои дашь?

— Дам. Четвёртое — серебро. — Я повернулся к Демидову. — Самый тяжёлый узел, Фрол Лукич, и я в него даже не полезу, потому что это ваше море. Серебра нет расчёты встали. Чем торговать будем, когда монета спрячется совсем?

Демидов молчал долго. Пальцы его лежали на столе неподвижно.

— Есть старый обычай, — сказал он наконец. — Купец купцу верит на слово, если за словом стоит имя. Гостиная сотня — имя. Если сотня даст своим грамотам поручительство… под общую казну… — Он оборвал сам себя. — Нет. Не буду вслух, не додумано. Такое, Александр Владимирович, в одиночку у чужого стола не решают. Тут вся сотня нужна, старшины, казна. Дай два дня. Через два дня скажу, чем Гостиная сотня ответит на зажатую монету. Но отвечу — это обещаю.

— Двух дней хватит, больше и нет. — Я обвёл стол взглядом. — И пятое — рода. Воевода своё слово сказал, добавлю только вот что. Богдан, проси помощи у Данилы Петровича — вино открывает те двери, которые тебе с порога не откроют.

— Это я умею, — скромно согласился Елизаров.

— Тогда всё, господа. Через два дня здесь же, в этот же час. И последнее, самое простое. — Я поднял чарку. — Для всей столицы я мёртв, и мёртв останусь до своего часа. Так что не поминайте лихом.

— Тьфу на тебя, — сказал Святозар.

Глава 16

Поварня Владычного подворья встретила нас так, как встречает чужаков всякая кухня с устоявшимся порядком. Чисто вымытым столом и каменными лицами.

Трапезников было четверо. Трое молодых, стриженых, с одинаково постными физиономиями, и старший — отец Пафнутий, хлебодар. Сухой, широкий в кости старик с руками, которые я оценил с порога. У него были кисти пекаря, разбитые, с въевшейся в морщины мукой.

— Благословил Владыка казначей, — сказал Пафнутий, глядя не на меня, а поверх. — Стало быть, учи, боярин. Всю жизнь печём, да, видать, не тому научились.

— Отец Пафнутий, — Иларион, сидевший у стены на единственном стуле, даже не повысил голоса, — а ну не гуди. Боярин этот, к слову, Ктитор Ставропигии. И человек, у которого Патриарх наш давеча трапезничал и добавки просил. Так что смири гордыню, она у тебя вперёд тебя в поварню входит.

— Смиряю, отче. — Пафнутий поклонился, ничуть не смирившись. — Только пусть боярин допрежь скажет: чем ему наш хлеб нехорош? Хлеб как хлеб. Кислый, ржаной.

— Хорош ваш хлеб, — сказал я миролюбиво. — Я его третий день ем. Честный, ровный… — я выдержал паузу, — … и скучный, отец Пафнутий. Как служба у дьячка, который одно и то же тянет. Всё верно, всё по чину — а душа не поёт.

Молодые трапезники дружно уставились в пол. По тому, как дрогнули их плечи, я понял, что про дьячка попало куда надо, есть у них тут такой.

— Скучный… — Пафнутий побагровел. — Хлеб тебе не скоморох, боярин, чтоб веселить!

— А вот тут ошибаешься. — Я развязал первый мешок. — Хлеб — это первое, что человек ест утром, и последнее, чем заедает горе. Он обязан веселить. И я вам сегодня покажу, как ржаной хлеб — ваша же рожь, ничего заморского — становится таким, что бояре будут отнимать его у смердов. Тёмный будет, сладкий, духовитый, с пряностью. А вы уж сами решите, скоморошество это или наука.

— Сладкий? — Пафнутий прищурился. — Из ржи? Без мёда?

— Без единой капли.

— Врёшь.

— Отец Пафнутий! — Иларион пристукнул посохом.

— А пусть врёт красиво, отче, я послушаю! — Хлебодар упёр кулаки в стол. — Я рожь всю жизнь мешу! Кислая она, сколько ни пляши! Откуда в ней сладости взяться, из воздуха?

— Из неё самой. — Я поднял из мешка горсть солода и ссыпал обратно, зерно сухо зашуршало. — Смотри, что это?

Пафнутий взял щепоть, растёр, понюхал. Лизнул.

— Солод ржаной. Знамо дело — на квас, на пиво.

— А теперь слушай, старая гвардия, единственную новость, ради которой я пришёл, всё остальное ты знаешь лучше меня. — Я опёрся о стол. — В зерне спит сила, которая крахмал перетирает в сахар. В солоде она проснулась — на том и квас стоит, сам знаешь. Так вот: если заварить ржаную муку крутым кипятком, а потом, остудив до правильного тепла, пустить в неё солод — сила эта примется за работу прямо в опаре. И к утру у тебя будет не мука с водой, а тёмная сладкая гуща, будто патоки намешали. На ней и ставится хлеб. Вся хитрость — в тепле: перегреешь — силу убьёшь, застудишь — она уснёт. Держать надо, как парное молоко держится, долго, до утра.

Пафнутий молчал. Пальцы его сами собой растирали солод, и я видел по этим пальцам, что в голове у старика квасное дело — которое он знал — со скрежетом прикладывается к хлебному.

— Ну а коли врёшь, — сказал он наконец, — что тогда?

— Тогда я перед всей поварнёй съем каравай вашего скучного хлеба целиком и попрошу добавки. А если не вру — ты у меня попросишь рецепт. Спорим?

— Спорить — грех, — с достоинством ответил Пафнутий и начал закатывать рукава. — Но погляжу с прилежанием. Митрофан! Котёл ставь. Куда воду-то, боярин? Сколько?

Тут в поварню внесло моё подкрепление.

Первым влетел Гришка, следом Тимка с Макаром волокли второй мешок солода, замыкал Матвей с коробом закваски. Гришка с разбега затормозил перед Пафнутием, задрал голову — хлебодар был выше его втрое — и осмотрел старика с ног до головы.

— Ты главный по хлебу? — спросил он.

— Ну, я, — опешил Пафнутий.

— Гришка Веверин. — Малец протянул ладонь. — Тоже повар. У тебя под у печи справа не ровный, я уже глянул. С правого бока горит, поди?

Пафнутий посмотрел на ладошку. На Гришку. На меня. На Илариона, который у стены беззвучно трясся в бороду.

— Горит, — признался он и осторожно пожал Гришкину руку двумя пальцами. — Который год с правого боку горит, отец эконом кирпича не даёт переложить.

— Во-о, — сказал Гришка с глубоким сочувствием. — Знакомо. Ничего, мы тебя научим, как под золой выравнивать. Саш, чего делать? Заварку ставим?

— Заварку ставим. — Я оглядел свою разросшуюся команду: четверо пацанов, четверо монахов и один ехидный старец при посохе. — Значит, так, честная компания. Работаем до полуночи, зреть