Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— А происходит у нас, Владыка, — Иларион поднялся с лавки без спешки, — хлебная наука. О которой я тебе докладывал.

— Ты докладывал один восторг. — Феофан прошёл в поварню, и толпа в сенях испарилась сама. — А восторг твой я за всё время слышал дважды, и оба раза он мне дорого обошёлся.

Он остановился напротив меня. Цепкие глаза прошлись сверху вниз.

— Боярин Веверин. В прошлый раз я видел тебя на арене, и половина Севера ревела твоё имя. Нынче вся столица тебя отпела, а ты у меня в поварне, в муке. Занятно живёшь.

— Стараюсь не скучать, Владыка.

— Вижу. — Он повернулся к ковриге на лопате, и ноздри его дрогнули. — Режь. Попробуем, за чем я шёл через двор.

— Нельзя, Владыка.

Стало очень тихо. Нектарий за плечом Патриарха окаменел.

— Нельзя, — повторил Феофан без выражения. — Мне.

— Хлебу нельзя, ты ни при чём. Ржаному надо выстояться до вечера, иначе мякиш заклёкнет. Приходи к вечерне — разрежем при тебе, первый ломоть твой.

Феофан смотрел на меня, наверное, пять ударов сердца. Уголок рта дрогнул, обозначая тень улыбки.

— Нектарий. Запиши где-нибудь: в моей патриархии сыскался человек, который сказал мне «нельзя» и не перекрестился. — Он опёрся на посох. — Ладно, Александр. До вечерни. Тогда о деле. Замысел мне Иларион изложил. От тебя хочу коротко услышать: что даёшь, что просишь.

Наш человек патриарх. Ни «здравствуй», ни «как добрался». Сразу к делу.

— Даю рецепт. Пафнутий уже умеет и научит любую обитель. Будете его печь и поставлять на всю державу.

— Так. Просишь что?

— Честную цену на простой хлеб. Всегда. Даже когда рожь подорожает — а она подорожает, Владыка, и скоро.

Феофан прищурился.

— С чего бы? Пшеницу — слышал, придерживают, а рожь своя, её у нас море.

— Море. Только едоков у этого моря скоро прибудет. Пшеницы нет — знать, дворня, трактиры сядут на рожь. Спрос вниз съезжает, Владыка: бьют по боярскому хлебу — дорожает мужицкий. А перекупщики эту цепочку уже считают, поверь, и скупают рожь сегодня, чтобы продать втридорога завтра. Я по соли это видел. Месяц назад была обычная, сейчас втрое.

Феофан молчал, глядя на меня, и я почти слышал, как за сухим лбом щёлкают костяшки.

— Сытый город молится, — добавил я. — Голодный жжёт. Вот вся моя просьба, Владыка. Когда рожь полезет вверх, монастырский хлеб должен стоять на месте. Это будет стоить Церкви серебра. А купит — весь Север.

— Ещё что-нибудь?

— Разговор. После Совета. О людях, которых закон держит за скот, а Церковь могла бы — за людей. Приду не с просьбой, с делом. Как с этим хлебом.

— К хлебу, стало быть, прилагается ересь. — Он произнёс это спокойно. — Ну, от тебя иного не ждали. После Совета. — Феофан прошёл вдоль стола, тронул пальцем тёплую ковригу. Помолчал. — Я много лет плачу из церковной казны за войны нашего Князя и молюсь, чтобы он повернулся от меча к торговле. Не помогло. А потом на Севере завёлся повар — и Князь вдруг Совет собирает. — Он обернулся. — Я в совпадения не верю, Веверин. Церковь на Совете встанет там, где встанешь ты. Хлеб беру. Цену держу, на том моё патриаршее слово. — И, чуть теплее добавил: — А теперь покажи заварку. Иларион расписал чудо, а я чудеса проверяю пальцами.

Кадку раскрыли. Феофан зачерпнул, растёр гущу пальцами, понюхал, лизнул. Пафнутий рядом страдал от гордости.

— Патока. Из ржи, которой у нас завалены три губернии. — Патриарх выпрямился. — Нектарий, пиши: Пафнутия с седмицы на разъезд по обителям, учить печь по-новому. К Покрову хочу роспись по всем епархиям.

— А хлебы кто печь будет⁈ — ахнул Пафнутий и сам испугался своего голоса.

— Ученики, отец хлебодар, — сказал Феофан, не обернувшись. — На то ты и мастер, чтобы после тебя оставались ученики, а не сироты.

К вечерне в поварне собрались все, кто имел право тут быть, и многие сверх того. Резал Пафнутий — я отдал нож ему. Тёмный ломоть лёг на рушник перед Патриархом, и сзади кто-то громко сглотнул.

Феофан ел не спеша, с мёдом, который бесшумно возник у Нектария. Он съел половину третьего ломтя — и отодвинул рушник с видимым усилием.

— Простой пусть зовётся монастырским, тут думать нечего. А пряный… — Он посмотрел на ковригу, потом на меня. — Пряный пойдёт на столы Совета. Вот и пусть зовётся государев. Чтобы каждый, кто берёт ломоть, помнил, чьей державы рожь. — Он поднялся и взял посох. — Иларион. Помнишь, писал мне зимой: через десять лет получим Север?

— Помню, Владыка.

— Врал. — Феофан бросил последний взгляд на поварню и пошёл к дверям. — Года за три управимся.

Глава 17

На третье утро в хозяйственный двор вкатились две телеги. Демидов слово сдержал. Прибыл рассол.

Елизаров прибыл раньше телег и уже ходил по двору кругами.

— Ты видел цену на южную? Нет, ты видел? — начал он вместо приветствия. — Я вчера у Демидова чуть не сел, где стоял! У нас с тобой к осени триста окороков в засоле должны стоять! Хамон наш на соли держится! Будет соль по такой цене — и мы с тобой не купцы, а два дурака с дорогой свининой!

— Не будет. Показывай, кого привёл.

Привёл он двоих. Плотник Кузьма вошёл, поклонился и молча стал ждать. Печник Демьян ждать не умел.

— Данила Петрович, ты мне объясни всё-таки. — Он оглядывал двор с растущим подозрением. Его белёсые от извёстки брови ходили вверх-вниз. — Ты меня с заказа снял. С хорошего! Я боярину Щербатову трубу в поверне перекладываю. А тут что? Двор да бочки. Где печь? Что класть?

— Что скажут, то и класть!

— «Что скажут»! Я не подмастерье, чтобы вот так. Мне чертёж нужен, размеры…

— Будет чертёж, — сказал я. — Такого ни ты не клал, ни дед твой.

— Дед мой, между прочим… — Демьян оглядел меня, рясу, закатанные рукава, что-то про себя решил и сбавил тон. — Ладно. Сперва поглядим.

Позади мастеров обнаружился отец Пафнутий. Он увязался сегодня с нами и делал вид, что идёт мимо по хлебным делам. Пацаны облепили телеги. Савва встал у ворот, и двор сразу стал закрытым.

Я вскрыл бочку, зачерпнул, попробовал на язык. Солоно, но слабо — вода водой. И поверх этого вкуса перед глазами мигнула привычная справка.

Навык «Анализ ингредиента»

Объект: Рассол соляной (Гремячий ключ)

Качество: Низкое

Доля в сухом остатке:

Соль поваренная (70%)