Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

С зимы знает. Я стою и думаю: вот и суд, свидетели в сборе… А он мне: за что тебя судить? Ты меня топил — а получилось так, что вытолкнул наверх. Понимаешь, нет? Мой донос его Князю на стол положил. С доноса и пошло: Вольный град, милость, вотчина… Он мне это в лицо сказал. Спокойно так, знаешь. Перечислил и стоит улыбается. И работу дал. Рода собирать перед Советом, мелкие.

Василиса слушала не перебивая. Так она слушала всегда, когда счёт шёл на судьбу рода.

— Что за карта была? — спросила она, когда муж замолчал.

— А вот тут держись. — Богдан подался вперёд и понизил голос, хотя в доме кроме детей и не было никого. — Война на той карте, которая без мечей ведётся. Измором. Против нас война. Соль перекрыта, потому и подорожала. Пшеница пропала с торга тоже поэтому. Серебро зажато, купцы с юга не едут. Нас душат, Василиса. Всю державу. Я так Соколовых душил, если помнишь. Караваны, торг… Только мой размах был уезд. Я на карту глянул — и ноги ослабли. Свою войну узнал. Как пса своего в чужом дворе.

— Кто?

— Соседи. Все трое, а правит один. Веверин говорит, что точно один кто-то управляет

— Веверин говорит…

Она поднялась, отошла к печи, поправила заслонку, хотя заслонка в том не нуждалась. Мысли просили движения рук. У них с мужем это было общее, только Богдан в такие часы точил железо, а она перекладывала барахло.

Мертвец жив. Знает про донос — и не мстит, а ещё собирает за один стол Соколовых, Гостиную сотню и род, который его заказывал. А на столе у мертвеца — война, которую в державе ещё никто не разглядел.

Любая из этих вещей не помещалась в голове поодиночке. Вместе они складывались во что-то без имени, и Василиса запретила себе спешить. Спешка в таких раскладах стоит слишком дорого.

— Теперь рассказывай заново. — Она вернулась к столу. — Всё, что видел. Как сидели, кто что ел, кто на кого смотрел, кто смеялся. До мелочи, Богдан.

Богдан рассказывал заново до второго петуха.

Василиса спрашивала — он вспоминал. Кто где сидел, кто что говорил. Выходило, что Демидов больше молчал, но когда открывал рот, все ждали. Молодой Соколов сперва сидел белый, а под конец сам подал руку. Старый ворчал, только по этому ворчанию было ясно, что он в деле давно и по своей воле. Елизаров вертелся при Веверине, как приказчик при хозяине, — это Елизаров-то, первый винный человек столицы.

— А сам он какой? — спросила Василиса.

— Веверин-то? — Богдан задумался. — Молодой. Моложе, чем я ждал. Рыжий, худой. Ты вот спроси меня, чем он взял, — а я не отвечу. Голоса не повышал. Не грозил, золотых гор не сулил. А я сидел и слушал, как пацан перед сотником. И Соколов-старший так же слушал. И Демидов.

Василиса кивнула и придвинула чистый лист. Думать она привыкла пером.

— Ложись. Мне надо посчитать.

— Чего тут считать? Либо идём к нему, либо до света бежим из столицы. Третьего нет.

— Вот это и посчитаю. Ложись, ты своё сегодня отработал.

Богдан потоптался, хотел что-то добавить — и не стал. Ушёл за перегородку. Василиса осталась со свечой и листом.

Начала она с того, что умела лучше всего: искать, где ловушка.

Ловушка не находилась. Если Веверину нужно было признание — признание у него уже есть. Если стравить их с Соколовыми — тогда зачем молодой подавал руку? Если выманить род в столицу и взять — так они и без того в столице, беззащитные, бери хоть сейчас. Она вертела расклад и так и этак, и не находила ловушки. Игра не читалась, и вот это было хуже всего. С ними играли это точно, но каким образом она не могла понять.

Ладно. Она отложила первый лист и взяла второй. Раз непонятно, чего он хочет, — надо понять, кто он таков.

Про Веверина она знала то же, что вся держава, и до этой ночи держала это за молву. Молва любит приврать. Но теперь каждую байку приходилось пересчитывать заново, — потому что главная байка, про мертвеца, только недавно сидела перед мужем за столом.

Она стала пересчитывать.

Человек вызвал Великого Князя на поединок — это раз. На спор вызвал при всём Севере, где ставкой стояли пять частей Вольного города. Уже за одно это Всеволод изводил роды под корень, однако тут он вызов принял. Принял — и проиграл. А дальше начиналось то, чему Василиса третьего дня не поверила, когда торговка на рынке пересказывала: Веверин выиграл город — и город не взял. Посадника оставил на месте, купеческий совет оставил, никого не выгнал и ничего себе не отобрал. Теперь тот же Вольный город, если верить слухам, работает с ним заодно и причём с большой радостью. Она перечитала строчку и посидела над ней. Добычу не берут в двух случаях: либо ты святой, либо добыча — приманка в игре покрупнее. В святых она не верила, значит, оставалась игра, и размер этой игры ей уже не нравился.

Дальше монеты пошли крупнее. Князь, который отродясь никого не слушал, этого, судя по всему, — слушает и держит при себе. Иларион, второе лицо Церкви, зовёт его внучком. Это доносили верные люди. С самим Патриархом, говорят, общается, а к Феофану иные владыки годами не могут попасть на приём. Потом на него нашлись убийцы и вроде как даже убили. Но вот он живой сидит за стенами, столица служит по нему панихиды, а он в это время, если верить мужу, интриги свои плетёт

Василиса отложила перо, потому что счёт встал.

Встал он не от нехватки монет, а оттого, что она мерила ситуацию не тем аршином. Всю ночь она прикладывала к Веверину мерку, которой мерила бояр: сколько силы, какая родня, чья дружина. Мерка не сходилась, потому что он не с той стороны был силён. Ни дружины, ни родни у него, а Князь слушает, Церковь укрывает, город идёт за ним сам.

Тогда она взяла третий лист и написала сверху: «Что он получает от нас».

Ответ вышел короткий, и от него сделалось не по себе. Ничего. Ничего такого, чего он не взял бы без них. Связи найдутся получше, мечей у него целый Владычный полк, а про верность рода, который его заказывал, — смешно и писать. Стало быть, вопрос стоял неправильно, и она перевернула лист. «Что мы получаем от него».

Вот тут перо побежало само. Место за столом, куда Боровичей не звали ни при деде, ни при прадеде. Защита, которой