Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Матвей, — позвал я. — Иди сюда. Расскажи Василисе Игнатьевне, сколько мы платим Сидору-кузнецу.

Матвей вытер руки, подошёл. Он никогда не рвался говорить, но когда его спрашивали по делу, отвечал так, что вопросов больше не оставалось.

— Сидору? Двести серебряных в месяц. Плюс уголь, плюс железо наше.

— А раньше он сколько имел?

— Раньше он подковы ковал, две-три в неделю. Мало совсем выходило, и то не всегда: заказ то есть, то нет. — Матвей повернулся к Василисе. — Он сейчас на нас работает. Взял двух подмастерьев, брата из деревни выписал. У него артель теперь.

— И это кузнец, — сказал я. — Один. А в Вольном Граде таких артелей под сотню, и все они появились совсем недавно — потому что появился постоянный заказ.

Василиса смотрела на Матвея, потом на меня.

— Вы это про кузнеца рассказываете, — сказала она медленно, — а показываете что-то другое.

— Показываю. Завтра на Совете речь пойдёт о том, что Север перестанет покупать чужое и начнёт делать своё. Соль, хлеб, сукно, железо, кожа, солонина. Это не слова, Василиса Игнатьевна, это заказы — которые надо кому-то выполнять. Валить лес, делать доску, гнать смолу, держать варницы, возить и сторожить обозы. И вот тут вопрос: кому это отдадут?

— Крупным, — сказала она. — Как всегда.

— Крупным. Меркулову, Ратмирову, Голицыным. Они снимут сливки и оставят вашим Одоевским подбирать, что упало. Если только… — я развёл руками, — если только у малых родов не найдётся своего голоса. Двадцать родов поодиночке — это никто. Двадцать родов вместе — это доля в новом деле, и доля большая, потому что делать эту работу всё равно кому-то придётся, а крупные всё не потянут.

Василиса молчала долго.

— Долю, — сказала она наконец. — Не милость, не защиту. Долю в деле.

— Долю. И договор о твёрдой цене, чтобы завтра никакой Меркулов не выкрутил им руки.

— Такое можно обещать?

— Мне — нельзя. — Я посмотрел на стол.

Всеволод дочитал наконец свой лист, отложил его и вытер пальцы.

— Мне — можно, — сказал он. — Слушай сюда, Боровичская, и запоминай слово в слово, чтобы потом не переврать. Кто завтра встанет за державу — тот получит место в новом деле. Не подачку. Место, с записью, по-честному. — Он помолчал. — А кто будет держаться за старое и глядеть в рот Меркулову — тот пусть на Меркулова и работает дальше. Мне их за уши тянуть некогда.

В кухне стало очень тихо. Даже Гриша перестал строгать.

Василиса поклонилась.

— Этого хватит, государь, — сказала она. — С этим я к ним пойду.

Богдан крякнул. Оболенский, я готов поклясться, улыбнулся.

А потом от плиты раздался голос Макара:

— Дмитрий Васильевич.

Оболенский поднял голову. К нему редко обращались первыми, а мальчишки — никогда.

— Слушаю.

— Вы бы на рынок сходили. — Макар повернулся, вытирая руки. — Я вчера полдня по рядам ходил. Свежей рыбы в столице нет. Совсем. Лежалую продают. Я два воза еле набрал, и то отбирал поштучно.

— Это рыночные дела, — сказал Оболенский. — Ими приставы ведают. Я рыбой не занимаюсь.

— И зря, Дмитрий Васильевич, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Поясни.

— Поясняю. Рыба на реке есть, ловят её как ловили — а на торгу её нет. Значит, кто-то её перехватывает по дороге и держит. Ждёт съезда, когда полтысячи приезжих ртов вымоют с рынка всё подряд по любой цене. Завтра так же придержат муку. Послезавтра дойдёт до овощей. А потом Совет доест то, что осталось, и в столице станет нечего купить. Знаешь, что бывает в городе, где нечего купить, и город при этом набит чужой вооружённой челядью?

Оболенский смотрел не мигая.

— Смута, — сказал он.

— Смута. И начнётся она не с бояр в палатах, а с бабы, которой не хватило муки.

— Допустим. — Оболенский отложил перо. — Что предлагаете?

— Найти рыбу. — Я кивнул на Макара. — Куда её девают, кто перехватывает, где держат. Твои люди по рядам походят и услышат то, что им скажут. А он посмотрит на товар и скажет, откуда его привезли и сколько дней назад вынули из воды. Врать ему бесполезно, он рыбу с закрытыми глазами читает.

Оболенский помолчал ровно столько, сколько понадобилось, чтобы всё пересчитать.

— Хорошо. Дам двоих своих, из тех, что по торговой части. — Он повернулся к Макару. — Как управишься со своей работой — пройдёшь с ними по рядам. Смотри товар, а говорить будут они.

Василиса всё-таки взялась за еду.

Она положила на хлеб полоску сала, добавила хрену, откусила. Прожевала. И замерла ровно так же, как замирал Всеволод.

— Что это? — спросила она.

— Сало. Промороженное, со спинки, с прожилками. Соль, чеснок, перец.

— Я сало ела всю жизнь.

— Ели. Только вам его резали толсто и подавали тёплым.

Она отложила надкушенный кусок, посмотрела на него, взяла снова. Богдан рядом сосредоточенно жевал кабанятину и в разговор не лез — он свою часть на сегодня отработал.

— Александр Владимирович, — сказала Василиса. — Я задам ещё один вопрос и уйду, вы люди занятые. Только вопрос мой не про завтра.

— Слушаю.

— Завтра Совет. Хорошо, допустим, мы приведём вам десяток родов, а государь скажет своё слово, и они получат место в вашем деле. — Она подняла глаза. — А потом? Совет кончится, все разъедутся по вотчинам. Кто будет держать эти два десятка родов вместе через полгода? Такие связки, я знаю, распадаются за одну зиму. Приедет к Одоевскому Меркулов, посулит больше — и всё, нет никакого союза.

Хороший вопрос. Правильный. Я такие люблю больше всего.

— Никто их держать не будет, — сказал я.

— То есть?

— А их не надо будет держать, Василиса Игнатьевна. Их будет держать дело. Смотрите, как это устроено. Одоевский к осени поставит на мою солеварню лес и людей — по договору, с твёрдой ценой. Шуйские посолят этой солью солонину. Тучков даст подводы под обоз. Каждый из них получит своё серебро друг от друга. И когда через полгода приедет Меркулов и посулит Одоевскому больше, тот сядет и посчитает: уйти к Меркулову — значит порвать с Шуйскими и с Тучковым, а с ними у него общий обоз, общий заказ и выручка. — Я пожал плечами. — Люди держатся за то, что им невыгодно расходиться.

Василиса медленно положила хлеб на доску.

— Вы их не в союз собираете, — сказала она. — Вы их