Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

За ним потянулись остальные. Щербатовы, Голицыны, Ратмировы. Брали молча, макали, жевали и с каждым проглоченным куском паника в палате сменялась абсолютным недоумением.

Зять Карпова взял щепоть соли не для еды — он растёр её между пальцами, поднёс к свече, а потом лизнул с ладони.

И медленно поднялся.

— Государь, — голос его сорвался на хрип. — Это не садочная. Это варничная. Но варничная бывает только серая и горькая, а эта… она белая. Чистая, как снег. Такой не бывает, государь.

— Бывает, — сухо оборвал Сашка. — С Гремячего ключа. Наших, северных варниц.

— Врёшь.

— Возьми ещё щепоть на язык. Соврал бы — горечь уже свела бы тебе скулы.

Помор послушно взял ещё. Пожевал. И сел на лавку так, будто ему перебили колени.

— Чистая… — пробормотал он в пустоту.

По палате пошёл гул. Бояре ломали хлеб, тянулись за солью, спорили вполголоса. Ржевский украдкой ссыпал щепоть в рукав.

— Что за хлеб такой⁈ — крикнул Голицын с набитым ртом. — Ржаной же! А сладкий! Мёд лили⁈

— Ни капли мёда, Матвей Матвеич, — отрезал Александр. — Своя рожь, свой солод.

— А чьих пекарен⁈

— Моих, — голос Патриарха Феофана заставил всех заткнуться.

Феофан отломил от своей ковриги кусок.

— С этой седмицы каждая обитель Севера будет печь такой хлеб, — веско сказал Патриарх. — Простой пойдёт на торг по честной цене. А этот, пряный, я велел назвать государевым. Чтобы каждый, кто его ест, помнил, чьей державы эта рожь.

Александр вышел вперёд, упираясь ладонями в стол прямо напротив Меркулова.

— Ну что, бояре. Вы тут стонали, что мы ничего не умеем. — Он говорил тихо, но Василиса слышала каждое слово. — Соль наша. Белая. Дров на неё уходит вчетверо меньше дедовского. Цена — втрое ниже южной, даже мирного времени. Хлеб наш.

Он выпрямился и обвёл зал холодным, хищным взглядом.

— Вы кричали, что мы сгнием без соседей, а мы уже сделали то, что вы считали невозможным. Пока вы ехали сюда ныть и торговаться.

Василиса смотрела на этот разгром и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Александр не просто закрыл им рты. Он взял их истерику, скомкал её и засунул им обратно в глотки вместе со своим хлебом.

За её спиной малые рода начали выпрямлять спины. Одоевский перестал сутулиться.

Богдан наклонился к жене и выдохнул в самое ухо:

— Пора?

— Сиди, — шепнула Василиса, не сводя глаз с Сашки. — Это только закуска.

Первым опомнился Меркулов.

Василиса ждала этого и всё равно едва не пропустила. Он просто взял ломоть, обмакнул в солонку и стал жевать, глядя Веверину в лицо. Прожевал, вытер пальцы о поданный управляющим рушник — управляющий уже сидел на полу, собирая рассыпанные грамоты, — и заговорил ровным голосом:

— Хлеб хорош. Соль хороша. — Он покивал. — Я тебя, Александр Владимирович, поздравляю. Диво сотворил. Только одного не пойму: ты нам это показал — а дальше что?

— Дальше работать.

— Работать. — Меркулов улыбнулся. — А ты знаешь, что у меня своя солеварня? На юге, под Соляной Слудой. Я её много лет держу. Триста человек кормится, обозы ходят, откуп плачен в казну вперёд на три года. И тут приходишь ты со своей плошкой и говоришь: варите северную, она вдвое дешевле. Я тебя правильно услышал?

— Правильно.

— И что мне с моей солеварней делать?

— Закрывать, — сказал Веверин.

Палата ахнула. Богдан рядом крякнул от восторга и получил локтем в бок.

— Закрывать, — повторил Меркулов. Улыбка с него сползла. — Триста семей на улицу.

— Триста семей — на варницы. — Веверин упёрся ладонями в стол. — Данила Иванович, ты меня внимательно слушай, я не шучу и не грожу. Твоя южная соль на Север не придёт. Не потому, что я так решил, а потому, что тебе её через границу не пропустят — не пропускают уже пятую седмицу, ты сам об этом кричал полчаса назад. Твоя солеварня стоит мёртвая, у тебя триста человек сидят без дела и без хлеба. И это не я тебе устроил.

Меркулов молчал.

— А теперь смотри, что я тебе даю. У тебя люди, которые всю жизнь варят соль, — лучших мастеров на Севере просто нет. Ключи по Верхней волости стоят брошенные с дедовских времён. Возьми их. Поставь по новому уставу. Тебе даже строить заново не надо, у тебя цирены и котлы есть, перевезёшь.

— А устав твой мне кто даст?

— Я и дам. Бесплатно.

По палате прошёл шум. Ратмиров подался вперёд:

— Как это — бесплатно?

— А вот так. — Веверин выпрямился. — Кто входит в цепочку — тому устав, мастера в помощь и мои люди на первую варку, чтоб не запороли. Кто не входит — тому ничего, вари как деды.

— Господа, — Меркулов повернулся к столу, и голос его вдруг стал громким, — вы слышите? Он раздаёт даром. А вы подумайте своей головой: кто в державе будет знать, как варить эту соль? Он. Кто держит хлебный рецепт? Церковь, то есть опять же он. Кто ставит цену? Купеческая сотня, с которой он в дружбе. Сегодня он даёт даром, а завтра он один держит всю соль и весь хлеб Севера, и мы у него в кулаке. Все. Вместе с государем.

Вот теперь стало по-настоящему тихо.

Василиса почувствовала, как холодеет затылок. Ход был хороший, злой и точный. Меркулов бил в единственное место, где эти люди пугались по-настоящему, — кто над кем будет.

— Данила Иванович, — сказал Всеволод.

Он сидел на своём месте, не двигаясь.

— Ты сейчас сказал: вместе с государем.

Меркулов побледнел.

— Государь, я не то…

— Ты сказал то, что сказал, при трёх десятках родов. — Всеволод не повысил голоса ни на волос. — Значит, отвечу при них же. Устав будет лежать в моей казне и в казне Патриарха, в двух списках. Кто хочет — приходи и переписывай. Цену держит Сотня, а над Сотней сижу я. — Он помолчал. — И последнее. Если бы этот человек хотел взять меня в кулак, он бы не устав раздавал, а торговал бы им по гривне за строчку. Я бы, между прочим, купил. И ты бы купил, Данила Иванович. И втридорога.

Меркулов сел.

— Господа! — Щербатов поднялся, и по лицу его было видно, что он спешит занять место, пока не занял кто-то другой. — А ключи-то как делить будем? Верхняя волость — там сколько ключей, четыре? Пять? У меня, между прочим, земля к тем ключам подходит!

— Подходит она к Голицыным! — тут же крикнули с другого конца.

— К Голицыным подходит