Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Веверин.

— Молчу.

По палате пошёл выдох.

Я его услышал — тихий общий вздох людей, у которых разом отпустило под ложечкой. Щербатов промокнул лоб рукавом. Ратмиров расправил плечи, посмотрел на меня уже иначе, с прищуром. Голицын шепнул что-то соседу, и оба хмыкнули.

Вот и всё. Купились.

Мужиков, которые полминуты назад пересчитывали свои усадьбы на дрова, вернули к жизни четыре княжьих слова. Теперь у них снова были деды на войне, снова была опора трона, и снова перед ними стоял наглый повар, которого хозяин осадил.

Самое приятное в этой работе — когда люди делают ровно то, что ты для них приготовил.

— И вот ещё что, бояре. — Всеволод повернулся к столу. — Про смерда и холопа я слышал.

Палата притихла.

— Веверины — род древний. Опальный был, верно. — Он говорил спокойно, не повышая голоса. — Только опалу с них снял Святозар, а потом я, своей рукой, и вотчину дал я, и государевым человеком по продовольствию поставил тоже я. Стало быть, всякий, кто орёт ему в лицо «холоп», орёт это мне.

Тишина стала другая.

— Пётр Саввич, — сказал Князь.

Щербатов поднялся, красный пятнами.

— Государь, я…

— Сядь. Я не суда с тебя требую, я тебе разъясняю. Дальше сами думайте, кому что кричать. — Он вернулся за стол и сел. — А теперь по делу. Александр Владимирович тут предложил спорить. Я, признаться, тоже не понял, о чём спор. Объясни, Веверин. Только коротко, без своих коров.

— Без Фом, — сказал я.

— Без Фом.

Я вышел на середину палаты.

— Спор простой, государь. Бояре считают, что я тут сказки рассказываю. Что цепочки — вилами по воде, что мужик работать не станет, что без южного товара мы к осени ляжем. — Я оглядел стол. — Слова у нас с ними кончились, дальше словами говорить бесполезно. Значит, надо показывать.

— Что показывать?

— Всё. — Я развёл руками. — Дайте мне срок и не мешайте. Я беру Вольный Град, свою вотчину и те рода, у которых хватило духу сегодня встать. — Кивок на дальние лавки. — Ставлю варницы по новому уставу, пускаю цепочки, договариваюсь с людьми так, как считаю нужным: плата, семена под осенний выкуп, послабление в недород. И через срок кладу вам на стол не рассказ, а счёт. Соль, солонина, бочки, железо, сукно, серебро в казну. Всё, что я сделал, — против того, что за тот же срок сделают они со своими вотчинами.

— И что тебе с того? — спросил Меркулов.

Он говорил уже спокойно. Осмелел вместе со всеми.

— Мне ничего. Это вам с того. Если я выиграю — вы принимаете устав мануфактур и те три послабления мужику, о которых я говорил. Всей думой, при государе, с записью.

— А если проиграешь?

Вот он. Как по нотам.

— А если проиграю… — Я помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы они успели облизнуться. — Тогда назначайте цену вы, бояре. Сами. Мне-то что предлагать, я, по-вашему, всё равно смерд.

За столом зашевелились.

Меркулов медленно поднялся, оправил кафтан. Он смотрел на меня, а я смотрел на него, и на этот раз мы оба знали, что делаем.

Только он думал, что знает.

— Раз сам предложил, Александр Владимирович, — сказал он, — тогда давай считать по-настоящему. Без обид потом.

— Без обид.

— Государь, дозволь нам с ним порядиться?

Всеволод откинулся на спинку.

— Рядитесь, — сказал он. — Мешать не стану.

— Мне нужно три месяца, — сказал я.

— Сколько? — переспросил Меркулов.

— Три месяца. За меньший срок ни одна варница не встанет.

По палате пошёл шумок, и я услышал в нём то, что и рассчитывал услышать. Три месяца — это лето. За лето многое случается: пожары, недород, мор, разбой. За лето можно тихо помочь любому из этих несчастий произойти.

Они уже считали свои возможности.

— Не пойдёт, — сказал Меркулов.

— Почему?

— Потому что блокада, Александр Владимирович. — Он развёл руками с сожалением. — К осени мы и без твоих опытов ляжем, ты сам это красиво расписал. Какие три месяца? Месяц.

— Месяц? — Я нахмурился. — Данила Иванович, за месяц не встанет и одна варница.

— Так ты ж говорил, что за две седмицы мастеров выучишь.

— Выучу. А поставить, обжечь, довести до толку…

— Значит, у тебя ничего и не готово, — сказал Меркулов и повернулся к столу. — Слышите, бояре? Час назад он нам обещал за месяц Север дешёвой солью залить. А как до дела дошло, ему уже три месяца подавай.

Со стороны Щербатовых засмеялись. Ратмиров крякнул. Голицын смотрел на меня уже совсем весело.

Хорошо. Пусть смеются. Смеющийся человек подписывает не глядя.

— Два месяца, — сказал я.

— Месяц. — Меркулов упёрся кулаками в стол. — Месяц, и ни дня больше. Иначе разговор пустой.

Я выждал. Провёл ладонью по лицу, словно меня загнали в угол. Оглянулся на Князя. Всеволод сидел, разглядывая свои ногти.

За дальними лавками кто-то из малых родов нервно кашлянул.

— Чёрт с тобой, — сказал я. — Месяц.

— Вот и славно, — сказал Меркулов.

Он даже расслабился. И зря, потому что дальше говорить начал я.

— Тогда мои условия, и они не обсуждаются. Первое. Никакой помехи. Ни один из вас не задирает цену на то, что я покупаю, не перекупает у меня людей и подводы, не тормозит мои обозы на своих дорогах, не пишет на меня жалоб в приказы. Не мешать — значит не мешать вообще.

— Само собой, — быстро сказал Ратмиров.

— Само собой у нас недавно на тракте случилось, — сказал я. — Так что запишем.

Улыбки за столом слегка привяли.

— Второе. Если со мной или с моими людьми что-нибудь произойдёт — пожар, разбой, отравление, стрела из кустов, — спор считается проигранным вами. Всеми. Целиком.

— Это оскорбление! — вскинулся Щербатов.

— Это условие. Не хочешь — не подписывай.

— Я проконтролирую, — сказал Оболенский.

Он произнёс это негромко, со своего места, не поднимая головы от бумаг, и палата почему-то замолчала.

— Тайный Приказ будет вести это дело отдельно, — продолжал он в наступившей тишине. — По всякому случаю: по каждому пожару, по каждому падежу, по каждой пьяной драке, где помянут Веверина. Спрашивать буду быстро и без разбора чинов. — Он поднял глаза. — Так что вы, бояре, лучше своих людей упредите. А то бывает, что холоп по глупости соломы подпалил, а разбираются потом с хозяином.

Щербатов сел.

— Третье, — сказал я. — Считаем по-честному. Счёт ведёт не Веверин и не бояре, а Гостиная сотня. Фрол Лукич, возьмётесь?

— Возьмёмся, — сказал Демидов. — Роспись по обеим сторонам,