Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Пьётся разом, до дна. Не грейте её в руках. И закусывать надо сразу, а не через беседу, иначе вы кончитесь раньше чем закончится обед.

По палате прошло движение.

— Показываю один раз. — Веверин поднял чарку, коротко выдохнул в сторону и выпил.

Секунду он стоял с закрытыми глазами. Потом взял с ближней доски ломоть сала, положил его на хлеб, придавил щепотью капусты и отправил в рот.

— Вот так, — сказал он, прожевав. — Холодное в тёплое, острое на сладкое. Разливай.

Всеволоду поднесли первому.

Он взял свою чарку за донце, как показывали, и поймал себя на том, что делает это с любопытством. Ему всегда подавали вино тёплым в кубке, и ни один человек ни разу не сказал ему, что бывает иначе.

Он выдохнул и выпил.

Сладость пришла первой, следом ударила кислота, а за ней злой, травяной жар, скатившийся в грудь и там развернувшийся. Рука сама потянулась к салу. Всеволод прожевал, взял капусты и понял, что ему нужна вторая чарка, а до горячего ещё не дошло.

Палата уже гудела в голос: крякали, требовали налить, кто-то спорил, на чём настояно.

— За что пьём? — крикнули с дальнего конца.

— За здоровье покойника! — отозвались от малых родов.

Палата поколебалась мгновение и грохнула.

Веверин шёл вдоль столов и говорил на ходу, никого особо не выделяя:

— Перцовая — вон в той бутыли, с перевязью. Смородиновая мягче, ею и лечиться можно. Сало из обыкновенной свиньи, которая по дворам хрюкает. Разница между ним и обычным ломтём в соли, нарезке и человеке, который обучен резать правильно.

— У меня свиньи с таким салом не растут, — сказал Голицын с набитым ртом.

— Растут, Матвей Матвеич. У тебя человека нет.

— И где ж мне его взять?

— Выучить, — сказал Веверин и пошёл дальше.

Голицын остался сидеть с открытым ртом, а сосед его хмыкнул, и Голицын на соседа немедленно окрысился.

Всеволод отметил и хмык, и то, как Голицын потом ещё дважды посмотрел вслед повару.

Красиво резал, Сашка. Одним словом «выучить» — по живому.

— Хрен потише берите, — сказал Веверин у среднего стола, не оборачиваясь. — Он тёртый на морозе, злее вдвое… А, поздно. Дыши носом, боярин. Носом, а не ртом.

Побагровевший Щербатов дышал носом. Из глаз у него текло, но плошку с хреном он придвинул к себе поближе.

Потом внесли рыбу.

Первым шёл жилистый молчаливый Макар с доской. Он поставил её на подставки посреди палаты без единого стука. Следом мелкий Гриша тащил нож в чехле, длиной чуть не с себя самого.

— Строганина, — сказал Веверин. — Рыба взята на крюк, не сетью. Сетью бьёт бока, а битую рыбу морозить нельзя, из неё выйдет только уха. Эту из воды положили на лёд живой, на льду она и застыла. Есть надо, пока не отошла. Гриша, прошу.

Малец достал нож, примерился и пошёл резать длинными протяжными движениями, покачиваясь всем телом в такт. Ленты выходили тонкие, светились на просвет, скручивались сами и ложились на доску светлым ворохом.

Палата смотрела молча, как смотрят на хорошую работу.

— Сколько ему? — спросил Карпов.

— Шесть.

— Шесть⁈

— Скоро семь будет, — подтвердил Гришка, не отрываясь от рыбы. — Не отвлекай, боярин, собьюсь.

Смеялись долго, и Всеволод смеялся вместе со всеми, а отсмеявшись, увидел, как Щербатов подтягивает к себе доску с рыбой и как Ратмиров говорит соседу, что у него на реке рыба точно такая же и он завтра прикажет ловить на крюк.

Веверин на это ничего не сказал.

Он вообще на них не смотрел — стоял вполоборота, следил, как режет его сын, и поправил его один раз, тронув за локоть.

И вот это, понял Всеволод, было самое показательное из всего, что он сегодня сделал. Он показал боярам, что может ребенок, которого любить и учить.

Всеволод уже успел убедиться, что Веверин жесток к своим врагам, поэтому его фраза на совете про защиту бояр была честной. В тот момент, Всеволод на секунду поверил, что Саша так бы и поступил.

Теперь же Александр показывал блюдо-товар и уходил дальше, а они ели, тянулись за добавкой и сами, без всякой его помощи, считали в уме, сколько лет у них под руками лежало то же самое и во что оно превращалось у них и во что превратилось у него.

Всеволод поставил чарку и беззвучно засмеялся. Вот теперь ему обед нравился по-настоящему.

Двери снова отворились. Вносили новые доски: круги сыра в синих прожилках, тёмные полешки колбас, полотна тончайшей нарезки.

— Дальше вещь поинтереснее, — сказал Веверин. — То, чего в державе не делает никто. Умеют два дома на весь Север, и один из них сидит с вами за столом. Святозар Игоревич, поднимись. Про сыр и колбасу расскажешь сам.

Святозар поднялся не сразу.

Он поправил кафтан, оглядел палату — и Всеволод понял, что старый лис намерен растянуть удовольствие.

— Ну, что рассказывать, — начал Святозар скромно. — Дело у нас небольшое. Сыроварня да погреба при ней. Кругов сто в месяц выходит, из них с плесенью — сорок.

— Сколько? — переспросил Ратмиров.

— Сорок. Пока сорок. — Святозар вздохнул с сожалением. — Погреба, вишь, тесноваты, но мы уже их расширили, так что скоро больше будет. Крестьян в своих деревнях тоже в работу ставлю. Ссужаем им под хозяйство, под коров, а они нам молоко.

Всеволод следил за столами.

Работало. Бояре напряглись, ведь Святозар сказал именно то, на чем настаивал Сашка. Он видел, как считает Ратмиров, как шевелит губами Щербатов, как молодой Голицын оборачивается к отцу и что-то шепчет.

— А молоко откуда берёшь, Святозар Игоревич? — спросил кто-то.

— Своё. Стадо у меня триста голов.

— Триста? — Ратмиров даже привстал. — У меня девятьсот!

— Знаю, Пётр Ильич. Всем известно, стадо у тебя знатное. — Святозар покивал. — Ты его куда деваешь, молоко-то?

Ратмиров открыл рот.

— Известно куда, — сказал он наконец. — Творог, сметана. Масло бьём. Что скиснет — свиньям.

— Бывает, — сказал Святозар и сел.

Никто не засмеялся. Всеволод отметил и это, потому что в другой день над Ратмировым бы поржали всей палатой, а сейчас каждый второй сидел с таким лицом, будто в него самого ткнули.

Доски меж тем расставили. На каждой лежали кусочки сыра. Рядом — тёмные кольца колбасы.

Веверин вышел на середину.

— Сыр с плесенью брать понемногу, — сказал он. — Он бьёт по языку, как кулаком. Кто первый раз ест — будет плеваться, кто второй — просить ещё.

Щербатов, разумеется, отломил сразу пол-ломтя, потому что слух. о том что вся столица такой деликатес ест, до него уже добрался.

Всеволод специально смотрел на него.

Щербатов прожевал.