Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

с юности. Отцов ваших знал, дедов помню. — Он повертел ломоть в пальцах. — И вот что вы мне скажите. Нынче утром к вам пришёл человек. С хлебом и солью, по обычаю, как к добрым людям. Предложил долю, устав и науку. Даром.

Он положил ломоть обратно.

— А вы с ним наорались и заспорили на бороды.

Тишина сделалась густой.

— Могли бы уже работать. К осени стояли бы у вас погреба и варницы, а вы сидели бы да прибыль считали. — Всеволод помолчал. — Недальновидно, бояре. Очень недальновидно.

Ратмиров смотрел в тарелку. У среднего стола кто-то кашлянул.

— Ну ничего. Месяц у вас есть. Кто поумнее — успеет договориться. Кто нет — тот будет бриться.

Он взял чарку, выпил и поставил её донцем вниз, усмехнулся и вышел.

Тридцать дней.

Он бы на бояр не поставил и медяка.

Глава 23

Дом у Анны был правильный, и от этого Наталье всегда делалось не по себе.

Правильные окна, вымытые до скрипа. Правильный порядок на столе. Правильная тишина, в которой слышно, как тикают в углу заморские часы. У Воронцовых в этот час визжала Глашка, потому что на неё опять свалили пропавшие ленты, маменька спорила с ключницей, а по коридору обязательно кто-нибудь бежал. Живой дом. А тут будто в церкви, только без службы.

Но Анна давно не выходила со двора, и подруги решили её спасать.

— Ты хоть понимаешь, что ты бледная? — Марфа расхаживала по горнице, как воевода перед строем. — Нет, ты не понимаешь. Ты бледная, как творог. Оля, скажи ей!

— Она бледная, — согласилась Ольга, разглядывая свои ногти. — Но ей идёт.

— Оля!

— Что? Правда идёт. Не всякой идёт, а ей идёт.

Анна сидела за столом и точила нож.

Делала она это без всякой позы: брусок, вода, ровные длинные движения. Шорх. Шорх. Наталья, которая за время работы на арене кое-чему научилась, отметила и узкое хищное лезвие обвалочного, и то, как ложится кромка.

— Я работаю, — сказала Анна. — И не бледная.

— Ты всё время работаешь! Ты со двора-то выходила?

— В среду выходила.

— Куда⁈

— На торг. За требухой.

Марфа села на лавку и посмотрела на Ольгу глазами человека, у которого кончились слова.

Наталья взяла со стола вазочку с орешками и подсела ближе.

Ей всё ещё было неловко. С того дня, как Анька узнала, что подруга её на турнире стала Голосом Арены — на том самом турнире, где Аньку победили при всём Севере. Крика не было. Была неделя ледяного молчания, а потом Анна пришла с коробкой сладостей и сказала: «Я на тебя не сержусь. Ты дура, но не предательница». Наталья тогда ревела, а Анна сидела рядом и терпеливо ждала, когда та перестанет.

Вот за это Наталья её и любила. Анька могла быть какой угодно — злой, ледяной, невыносимой, — но она не врала никогда.

— Ань. А зачем ты их точишь-то?

— Затем, что рука забывает. — Анна подняла нож к свету, глянула вдоль кромки и снова опустила на брусок. — Стоит месяц не поработать — и рука дурнеет. Ленится.

— И долго ты собираешься… не лениться?

— Пока не выучу то, чего не умею.

— Так ты первый повар при дворе! — искренне удивилась Марфа. — Чего ты не умеешь?

— Многого, — сказала Анна и больше не сказала ничего.

Шорх. Шорх.

И вот тут Наталье снова стало неуютно, потому что учиться Анька села после того, как приехала домой с турнира и продолжала с удвоенным усердием после того как отслужили по Веверину панихиду.

Наталья помнила тот день до мелочи. Как забежала Марфа, белая, и с порога выпалила: убили, в болотах, на тракте, тела не нашли. Помнила, как сама села на пол посреди горницы, прямо в новом платье, и как Глашка отпаивала её водой. Она проревела два дня. Она вспоминала, как он смотрел на неё через жаровню и сказал «это безумие, вы наняты», и от этого ревела опять.

А Анька не плакала. Анька в тот день пришла к ней, посидела молча, ушла — и с тех пор из дома почти не выходила. Ножи. Бульоны. Соусы и пропавшая на кухне подруга.

Первые дни Наталья думала — работа спасает, у людей бывает. Потом присмотрелась.

Аньку это не спасало. Аньку это грызло.

Она ведь после турнира хотела еще раз сразиться и его победить. Она под это точила себя, как эти свои ножи, и вдруг — всё. Нет соперника. Нет поединка, нет извинений на коленях, нет ничего, что она себе обещала. Осталась только женщина за столом с бруском в руках, которая продолжает делать то единственное, что умеет, потому что остановиться — значит признать, что он ушёл победителем навсегда.

Наталья один раз попробовала об этом заговорить.

Анна тогда посмотрела на неё и сказала ровно: «Он умер. Что тут обсуждать?» — и продолжила резать лук.

Наталья больше не пробовала.

Во дворе хлопнула дверь, и по терему прокатился голос Мстислава Даниловича:

— Дочка! Ты дома?

— Дома.

Боярин вошёл — распаренный, красный, в расстёгнутом кафтане, и Наталья сразу поняла, что случилось что-то большое. Мстислав Данилович всегда возвращался одинаково неспешно, с шуточкой, с ленивым «ну, чего у вас тут». А сейчас он сел мимо своего кресла, на лавку, и потребовал:

— Квасу. Холодного.

— Папа, ты же с обеда.

— Я с такого обеда, дочка, — сказал он, — с какого мне теперь неделю не есть.

Он поймал взглядом девиц и сделал усилие:

— Здравствуйте, красавицы. Марфа Гавриловна, папеньке кланяйся. Наталья Сергеевна…

Он вдруг замолчал, посмотрел на Наталью и покачал головой.

— Наталья Сергеевна. А ведь я тебе, пожалуй, поклонюсь. Хороший у тебя глаз оказался. Лучше, чем у всей моей думы.

— Мне-то за что? — не поняла Наталья.

Мстислав Данилович принял от служанки жбан, отпил, вытер бороду.

— За то, — сказал он, — что покойник твой жив.

Тишина в горнице стала такая, что часы в углу застучали, как молот.

Шорх оборвался.

— Что? — сказала Марфа.

— То, Марфа Гавриловна. Веверин Александр Владимирович жив, здоров и нынче поутру вошёл в Совет через переднюю дверь.

— Ты пьяный, — сказала Анна.

— Трезвый, дочка. Как стёклышко трезвый, хотя лучше бы пьяный. — Боярин снова приложился к жбану. — Я его видел. Вот как тебя. Он мне лично хлеб резал, я его и съел, и добавки просил.

— Он умер, — сказала Анна.

— Он не умирал.

— Панихиду служили!

— Служили, — согласился Мстислав. — Всей столицей. Дурили нас, стало быть.

Наталья не слышала уже толком, что говорили дальше.

Внутри у неё что-то оборвалось и полетело вниз, а следом, догоняя, поднялось горячее, дурацкое, ничем не заслуженное счастье, от которого немедленно защипало глаза. Живой.