Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Потом медленно, как во сне, потянулся за вторым куском.

— Что за колбаса такая белая? — спросил Карпов, разглядывая полешко.

— Это не белая. Это плесень, — сказал Веверин.

Карпов положил колбасу обратно.

— Никита Егорыч, — Веверин даже не улыбнулся. — В сыре, который ты сейчас ешь, плесень тоже. Только синяя. За нее люди и платят

Карпов посмотрел на сыр в своей руке. На колбасу. Взял колбасу.

— Мясо сыровяленое, — сказал Веверин палате. — Свинина, соль и время — она сама доходит в погребе. А вот эти розовые ломтики. Это наше с Данилой Петровичем дело.

Елизаров привстал и раскланялся на два стола сразу.

— Фрол Лукич, — Веверин обернулся к Гостиной сотне. — Как вам хамон?

Демидов дожевал, вытер пальцы.

— Хорошо уходит и вкусён, зараза. За золото его Данила Петрович торгует, ну и я помогаю за долю малую, — сказал он спокойно. — В столице что сыр их, что окорок расходится моментом, торгую только знати. Из-за моря такое возят, да стоит впятеро дороже.

В палате повисло молчание, наполненное вычислениями.

Всеволод любил такие минуты. Он следил как его бояре считают и тихо звереют от полученных цифр.

— Погоди-ка. — Ратмиров говорил медленно. — Так это что же… У меня девятьсот голов. Девятьсот! Я, стало быть, вместо того чтоб свиньям сливать…

— Ты, Пётр Ильич, вместо этого мог бы кормить сыром половину столицы, — сказал Веверин.

— А чего ж ты мне не сказал⁈

— А ты меня спрашивал?

Ратмиров задохнулся.

— Да ты!.. Да мы с тобой полдня в палате!..

— Полдня в палате ты мне объяснял, что я холоп и внук должника, — сказал Веверин. — О сыре речи не заходило.

За малыми столами хмыкнули. Ратмиров побагровел, сел, схватил кусок сыра и стал жевать его с такой яростью, будто мстил.

Всеволод откинулся на спинку и пил квас маленькими глотками, чтобы не расхохотаться.

Он знал этих людей всю жизнь, ломал их через колено, сталкивал лбами, отбирал волости и возвращал. И ни разу не видел, чтобы боярин Ратмиров сам, добровольно, злился на себя.

А повар сделал это за один обед. Двумя словами и куском сыра.

Двери отворились в третий раз, и по палате пошёл дух жареного мяса.

Доску несли Матвей с Захаром Морозовым, и Всеволод, глядя на них, второй раз за день подумал об одном и том же — на арене эти двое стояли друг против друга.

Теперь они тащили одну доску, и командовал Матвей.

Мясо на доске лежало тёмное, глянцевое, в корке, и пар от него шёл такой, что за средним столом кто-то застонал вслух.

— Кабан, — сказал Веверин. — Взят третьего дня.

— Кабан? — Голицын недоверчиво подался вперёд. — Ты, повар, кабанятину-то сам когда последний раз ел? Её хоть варом вари, всё одно как ремень, только жуётся дольше.

— У вас как ремень, Матвей Матвеич, потому что вы его в тот же день на вертел. А мясу отлежаться надо, оно само себя размягчает, если положить правильно и не спешить. Три дня — и вот. — Веверин кивнул. — Матвей, режь.

Резал он поперёк волокна, ровными ломтями, и мясо расходилось под ножом мягко, а по срезу выступал сок.

Всеволод потянулся за своим куском раньше, чем разнесли по столам. И не он один: за средним столом уже тянули руки через соседей.

— Красное в плошках — к мясу, — сказал Веверин. — Выпарка из брусники с клюквой, на меду.

— Ты нас что, дураками считаешь? Думаешь, бруснику не отличим? — с набитым ртом спросил Щербатов.

— А я иного пока не вижу.

Щербатов поперхнулся. За средним столом хрюкнули в кулак, и хрюкнул, кажется, кто-то из его же родни.

— Ну и язва ты, повар. Тебе бы не на кухне, тебе бы на торгу стоять, зазывалой.

— Стоял, Пётр Саввич. Ешь давай, стынет.

Пироги внесли следом. Тимка шёл первым, Лоренцо за ним.

Тимка разрезал верхний, и сыр потянулся за ножом длинными нитями.

— Горячими берите! — крикнул он на всю палату. — Остынет — сыр схватится, и уже совсем не то!

Щербатов взял первым и зашипел, перекидывая кусок с ладони на ладонь.

— Дуть надо, — заметил Тимка.

— Сам знаю, не маленький.

— Так все знают. И все всё равно обжигаются. — Тимка деловито поддел следующий кусок. — Ты, боярин, второй бери с краю, там холоднее. Я всегда с краю беру.

Щербатов посмотрел на него подозрительно и взял с краю.

Дальше пошёл гвалт. Ратмиров через два стола выспрашивал у Святозара, во что станет сыроварня, а Соколов отвечал охотно и подробно, привирая, надо думать, через слово. Одоевский с Карповым сговаривались о лесе, и помор чертил пальцем по столешнице.

Всеволод отставил кубок и увидел, как вдоль стены крадётся Гришка. К животу он прижимал целый пирог. Следом, отставая на шаг, шёл Макар и прикрывал его собой от палаты.

Веверин повернул голову.

Всеволод ждал окрика — у него самого за такое челядь получала. Повар посмотрел, как Гришка ныряет за колонну, улыбнулся и отвернулся к столам.

Оба воришки устроились на полу у дальней стены и взялись за пирог в четыре руки.

— Александр Владимирович. Разговор есть.

Меркулов встал из-за стола, подошёл, и палата притихла сама собой.

— Ты нынче в думе сказал: устав даётся даром тем, кто в цепочке. Я это слово запомнил. Так вот, я готов войти.

— Нет.

Меркулов помолчал, разглядывая его.

— Занятно. А обосновать?

— Отчего же не обосновать. Даром получают те, кто встал сегодня утром, когда ещё ничего не было ясно. Пятнадцать родов, они рисковали. — Веверин смотрел на него. — А ты в это самое время ставил против меня моё боярство и чужие бороды. Ты не в деле, Данила Иванович. Ты по другую сторону стола, и сторону эту выбрал сам.

— Уговор наш был — не чинить помех. Про варницы там ни слова.

— Верно, ни слова. Так и ставь варницу, кто тебе мешает? Дрова свои, мастера свои, деды твои как-то же варили.

— Без устава.

— Без устава.

Меркулов покивал, будто ему назвали цену, которую он и ожидал услышать.

— А через месяц?

— Через месяц выиграешь — будешь с Князем устав обсуждать. Проиграешь — придёшь и купишь.

— И дорого возьмёшь?

— Дорого, Данила Иванович. Очень дорого.

— Что ж. — Меркулов оправил кафтан. — Тогда через месяц и поговорим.

Он вернулся на место, сел и придвинул к себе тарелку.

Пора. Всеволод поднялся, и палата встала следом, роняя ложки.

— Сидите. Ешьте.

Сели. Он оглядел их и взял со стола последний ломоть окорока.

— Я вас всех знаю