Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

С другой стороны, устав мануфактур дума приняла без единого спора.

Он остановился перед дверью малой поварни, махнул гридням — остаться — и постоял, прислушиваясь к гулу за дверью.

С третьей стороны — а третья сторона его, как раз, по-настоящему и злила, — он этот почерк узнал. В Вольном Граде, ему ровно так же не оставили выбора. Наглый трактирщик тогда воткнул нож в стол и предложил спор на глазах у настолько серьёзных людей, что отказаться значило проиграть на месте, а согласиться значило играть в чужую игру. Всеволод согласился, проиграл, и это оказалось лучшим проигрышем его жизни.

Теперь той же ловушкой накрыли его бояр.

И вот что было делать: гневаться на мастера за то, что узнаёшь работу?

Он толкнул дверь.

Поварня встретила его жаром, гулом и порядком. Всеволод встал на пороге и первые мгновения просто смотрел, потому что смотреть было на что. У дальних печей ворочали вертела Захар Морозов и Матвей. Через стол от Захара Лоренцо катал тесто наперегонки с Тимкой, и оба покрикивали друг на друга. Жан-Батист, мастер соусов, стоял над медной кастрюлей с закрытыми глазами, а Гриша держал перед ним ложку.

— Ещё щепоть, — сказал Жан-Батист.

— Я так и говорил!

— Ты говорил две.

— Так, а щепоть у меня какая! Во! — Гриша показал пальцы. — Это у тебя лапы, а у меня как раз!

Веверин обнаружился у крайней плиты. На Князя он глянул без всякого удивления и кивнул, как своему. Всеволод аж крякнул от наглости:

— Государь. Рано пришёл, ещё полчаса.

— Разговор у меня к тебе.

— Догадываюсь. — Он снял пробу, поморщился, добавил чего-то щепотью. — Говори тут, у меня соус на подходе.

Всеволод прошёл через поварню. Работа вокруг не остановилась и даже не притихла, и это ему, как ни странно, понравилось: он с юности не верил домам, где при хозяине замирают.

— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — спросил он негромко.

— Понимаю.

— Нет, ты мне скажи словами.

— Провёл устав без торга. Взял месяц без помех. Собрал малые рода под твою руку. — Веверин помешивал соус. — Забрал на себя всю ненависть, какая была в палате, чтобы тебе досталась вся любовь. Ну и поспорил на боярство, но это мелочи.

— Мимо меня, — сказал Всеволод.

Веверин поднял на него глаза.

— Мимо меня, повар. Вот что ты сделал. Всё остальное — хорошо сделал, спору нет. Но ты решил за меня, при мне, моей же думой — и не спросил. Я о собственных решениях узнавал, пока их на ходу озвучивал.

— И говорил, между прочим, как по писаному. — Веверин отложил ложку. — «Остынь, Александр». «Это старые рода, опора трона». Прям в мякотку. Ты понял игру со второй реплики и доиграл её лучше, чем я задумывал.

— Не заговаривай мне зубы.

— Не заговариваю. Отвечаю честно: да, мимо тебя, потому что спроси я тебя утром — ты бы запретил.

— Само собой, запретил бы!

— Вот поэтому и мимо. — Веверин сказал это спокойно, без вызова.

Всеволод молчал.

Злость в нём доживала последнее. Он честно попробовал её удержать — злость была законная, выстраданная, за неё было заплачено четырьмя часами в палате, — но она уходила и оставалось на её месте то самое чувство, которое он ненавидел и любил одновременно. Чувство, что рядом с ним работает человек, которому можно доверять.

— Когда-нибудь, — сказал он, — ты меня развернёшь вот так же, а я не пойму. Не успею понять. И что тогда?

— Так успевай Князь, — сказал Веверин. — Временя меняются и меняются стремительно. Кто быстрее всех думает, тот и побеждает. Ну а я уж постараюсь, чтобы ты успевал.

— Утешил.

— Чем богат.

Всеволод взял с доски ломоть свернул, обмакнул в стоящую рядом плошку с чем-то багровым и съел. Багровое оказалось ягодным, кислым, под мясо, надо думать, самое то.

— Ладно, — сказал он. — Позже ещё на тебя поворчу, но сейчас про бояр. Ты их разозлил, напугал, обыграл и раздел на бороды. Что дальше?

— А дальше, государь, самое главное. — Веверин развязал передник, и по этому движению вся поварня, не дожидаясь команды, начала перестраиваться: Захар пошёл к блюдам, Лоренцо накрыл тесто, мальчишки потащили к дверям укрытые холстом доски. — Дальше мы их накормим, так, как их не кормили никогда. И к концу обеда половина из них будет думать «как утопить повара», а другая половина «как успеть к нему в дело, пока соседи не расхватали».

Всеволод пошёл к дверям и на пороге обернулся.

— Веверин.

— Государь?

— Если твой обед сработает… — Он помолчал. — Я тебе, так и быть, прощу «мимо меня». Один раз.

— Сработает, — сказал повар. — Меню проверенное. На тебе, между прочим.

Пиршественная палата гудела вполголоса, и гул этот Всеволоду нравился.

За время правления он выучил язык боярских застолий лучше, чем язык грамот. Кто с кем сел, кто кому наливает, над чьей шуткой смеются — по этому читалось больше, чем в докладах Приказа. Сейчас палата читалась легко. Бояре были злые, растерянные и очень голодные. С утра у них во рту был один хлеб, а время шло к обеду.

Меркулов сидел со своими и молчал. Щербатов, наоборот, говорил громко, объясняя соседям, как он выиграет спор. Малые рода за дальними столами держались непривычно прямо.

Двери отворились, и начали накрывать.

На стол легли плошки с квашеной капустой, с брусничной россыпью поверху. За капустой пошли плошки с хреном и горчицей, тёплые караваи, разрезанные надвое, чтобы шёл дух. Потом внесли сало. Розовое, в мясных прожилках, нарезанное так тонко, что аж ломоть просвечивал.

Бояре потянули носами. Разговоры сами собой сделались тише.

Последней внесли лохань со льдом.

Лёд в ней был сложен цельными кусками, а в нём по горло были вбиты бутыли. Рядом торчали мелкие серебряные чарки, и по бокам этих чарок полз белый налёт.

Веверин вошёл следом и остановился у лохани.

— Бояре. Утром я вас кормил хлебом, как гостей. Теперь буду кормить обедом, как умею. — Он вытянул одну чарку изо льда, держа её двумя пальцами за донце. — Начнём с холодного.

— А чего это она белая? — спросил Ратмиров.

— Мороз держит. Брать её надо за низ, чтобы не нагреть раньше времени. — Веверин выдернул из бутыли пробку, и по палате поплыл ягодный, острый запах, с горькой травяной ноткой позади. — Настойка на бруснике. Ягода мочёная, осенняя, с медовой каплей и корешком. Сладкая на первый глоток, злая на третий.

Он налил. Струя шла густо и Всеволод со своего места видел,