Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

А потом сказал — негромко, но так, что услышали все:

— Бояре. А давайте поспорим?

Глава 21

Палата висела ровно один удар сердца. Потом рвануло.

— Спорить⁈

— С кем ты спорить собрался, смерд?

— Государь, он нас коровами обозвал!

— Фомами, — уточнил от стены Иларион. — Коровами не называл, бояре, вы уж не наговаривайте.

— Молчал бы, отче!

— Молчу.

— За государеву спину спрятался и лает!

— Опальный род! Дед его в холопы за долги пошёл!

— Дед пошёл, а внук нам про наши житницы рассказывает!

Я стоял и не двигался.

Кричали от души, с настоящей ненавистью, а я слушал этот крик и думал, что так ведёт себя бульон, если под ним прибавить огня. Муть, шум, брызги через край. Снимать надо не суетясь, широкой шумовкой, и снимать до того, как всё осядет обратно.

Пока снимал глазами.

Щербатов орал громче всех, потому что за ним стояли две сотни дворов, три сундука долговых грамот и ни одного мастера. Ратмиров кричал, но косился на Голицына и уже считал. А Меркулов не кричал вовсе. Он ждал, пока горластые выдохнутся, чтобы говорить самому в тишине.

Умный человек Данила Иванович.

Я поднял руку, и на меня, конечно, не посмотрели. Тогда я заговорил тихо и проняло.

— Вы до сих пор не поняли, бояре.

Услышал ближний. За ним ещё двое. Крик пошёл на убыль сам собой, потому что людям всегда хочется расслышать то, что говорят тихо.

— Чего мы не поняли? — крикнул Щербатов.

— Вы думаете, будто Князь меня от вас прикрывает.

Я обвёл их взглядом.

— Всё наоборот. Это Князь вас от меня прикрывает.

— Ты ополоумел, — выдохнул Ратмиров.

— Может быть. Но раз уж вы всё равно на меня орёте, послушайте заодно, что бы я сделал, не будь у нас с государем уговора. Раз в жизни полезно поглядеть на свои дела с чужого места.

— Государь!.. — начал Щербатов.

— Пусть говорит, — сказал Всеволод, не поднимая головы.

— Спасибо, государь.

Я подошёл к столу и оперся ладонями напротив Меркулова.

— С тебя и начну, Данила Иванович, ты у нас самый крупный. Первым делом я залил бы Север дешёвой солью. Не через год, через месяц. Семь ключей по Верхней волости стоят брошенные, устав написан, мастеров выучу за две седмицы. Поставил бы цену вдвое ниже твоей и держал бы полгода себе в убыток. Мне есть чем этот убыток закрыть, а тебе нечем.

Меркулов молчал.

— Дальше я забрал бы у вас мастеров.

— Это как ты их заберёшь? — не выдержал Голицын. — Они мои!

— Кузнец твой что имеет, Матвей Матвеич?

— Кормится. Изба, огород, оброк скощен.

— Кормится. А я даю два раза в месяц серебром на руки, дом, уголь и железо за свой счёт. Работает восемь часов, за науку плачу отдельно. И зову его уважительно, потому что он мастер, а не тягло. Долго он у тебя пробудет?

Голицын открыл рот и закрыл.

— Я даже сманивать никого не стану. Просто дам знать, что беру. Придут сами, сбегут от вас с семьями и с инструментом. Ко мне так уже приходили и никто их за руку не тянул.

По палате прошло движение. Ратмиров переглянулся с Голицыным, и на этот раз оба не крикнули.

— Промыслы у вас встанут к осени, — сказал я. — Тогда вам понадобятся деньги, и вы пойдёте к ростовщикам. А ваши долговые грамоты к тому времени будут скуплены. Не мной. Я в этом деле никто, у меня ни имени, ни родословной, мне их никто не продаст. Через людей, у которых имя есть.

Головы повернулись к Гостиной сотне.

Демидов сидел неподвижно.

— Фрол Лукич. — Голос у Щербатова сел. — Ты чего молчишь-то?

— А что тут скажешь, Пётр Саввич. — Демидов не повернулся. — Александр Владимирович излагает верно. Так это и делается.

— Ты бы стал⁈

— Я купец. Предложат выкупить долг с барышом — выкуплю. У меня к твоим грамотам ни любви, ни ненависти, у меня к ним цена.

Щербатов плюхнулся на лавку, словно его ноги перестали держать.

— Дальше рассказывать?

Мне не ответили.

— Дальше скучно. Дальше вы приезжаете в нетопленые усадьбы, потому что дрова возить некому, все возчики у меня. В амбарах пусто, зерно ушло за долг. Дружина расходится, потому что ест каждый день. И сидите вы в холодных палатах со своей родословной. И тут выясняется, что родословную съесть нельзя. Вот беда, да?

Я оттолкнулся от стола и медленно пошёл вдоль него.

Они смотрели на меня все. И в их глазах стояло одно и то же выражение, знакомое мне по Белозёрову, — выражение человека, который только что заново сложил столбик и получил другую сумму.

Наконец-то посчитали.

— И тут самое смешное, бояре. — Я остановился. — Ничего этого я не делаю. Я вошёл к вам с хлебом и солью и позвал в общее дело, на равных, с долей по вкладу и с уставом даром. А вы мне кричите, что я смерд, холоп и внук должника.

Я оглядел палату ещё раз.

— Так что я, пожалуй, подумаю, стоит ли с вами работать вообще.

Никто не крикнул. Слышно было, как трещат свечи, как скребёт пером княжий писец и как тяжело, с присвистом, дышит Щербатов.

Потом за спиной у меня скрипнула лавка. Всеволод поднимался из-за стола.

Князь поднялся, обеими руками опершись на стол, и палата поднялась вместе с ним. Он махнул — сидите.

— Так, — сказал он. — Так, так, так. Александр Владимирович.

Я обернулся.

— Остынь, — сказал Князь. — Куда тебя понесло?

Ага. Началось.

— Государь…

— Помолчи. Ты говорил — я слушал, теперь наоборот. — Он вышел из-за стола и встал между мной и боярским рядом, широкий, тяжёлый, в простом тёмном кафтане. — Ты мне тут что устроил? Ты у меня в палате моих бояр пугаешь. Пришёл, накормил, а потом расписал им, как ты их по миру пустишь.

— Я ответил на то, что мне было сказано.

— Тебе было сказано много лишнего, верно. — Всеволод обвёл взглядом стол, задержавшись на Щербатове. — И за это с ними я разберусь сам, без тебя. Но ты, Александр, меру знай. Не пугай мне людей. Это старые рода. Их деды с моим дедом против врагов стояли и с одного котла ели. Они мне опора, а не дичь, на которую ты будешь ставить силки.

Красиво. Врал бы кто другой — я бы поверил.

Я стиснул зубы, изображая как у меня ходят желваки от злости.

— Как прикажешь, государь.

— Не слышу.

— Как прикажешь. — Я отвернулся, глядя в сторону. — Опора — так опора. Хлипковата только твоя опора. Сидят, за медяк лаются, а из-под