Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Производство держится не на земле и не на серебре. Оно держится на мастере.

— Найдём мастеров, — сказал Ратмиров. — Выпишем.

— Откуда?

— Да хоть из-за моря!

— Из-за моря сейчас даже соль не едет, — заметил Демидов, не поднимая головы.

Ратмиров осёкся.

— Значит, из своих, — сказал Веверин. — А теперь считайте вместе со мной, я быстро. Варница — это не яма и не костёр. Это человек, который двое суток без сна держит жар и знает, в какой миг снимать соль, а в какой перелить рассол. Ошибётся — вся варка в брак, и это ваши деньги, не его. Сыроварня — это человек, который чует нутром, когда молоко пошло. Кузня, где куют не подковы, а косы, — это мастер, которого учат пару лет. — Он оглядел стол. — Скажите мне, бояре, откуда у вас возьмутся такие люди?

— Из мужиков и возьмутся, — буркнул кто-то. — Мало у нас мужиков, что ли.

— Мужиков много. Мастеров нет.

— Так пусть учатся!

— На чём? — спросил Веверин. — Мужик у вас с осени до весны считает, доживёт ли, потому что за недоимку вы у него забрали то, чем он думал зимовать. Он у вас работает из-под палки и работает ровно настолько, чтобы не били. Он у вас ворует, потому что иначе не выживет, и бежит, если сумеет добежать. Такому человеку доверить варницу нельзя. Не потому, что он глуп. Потому, что ему всё равно: цирен сгорит — и ладно, не его.

По палате прошёл недобрый ропот.

— А в Слободке у меня, — сказал Веверин, — кузнец Сидор имел медь в месяц и ковал подковы. Сейчас у него серебро и артель. И знаете, что он делает, когда у него горн подводит? Он ночует у горна, чтобы переложить и к утру запустить.

— Тьфу! — не выдержал Щербатов. — Купил ты его, вот и весь секрет!

— Купил. За серебро и за то, что с ним разговаривают как с человеком. — Веверин пожал плечами. — Это, боярин, дешевле, чем нанимать мастера за морем, и много дешевле, чем не иметь его вовсе.

Он вернулся на середину и остановился напротив Меркулова.

— Поэтому, государь, начинать надо не с варниц и не с цепочек. Начинать надо с тех, кто у этих варниц встанет. Я говорю о трёх вещах, и всё это ты можешь объявить хоть завтра.

Он поднял палец.

— Первое. Семенное зерно голодной весной — из боярских житниц, взаймы, под осенний выкуп по твёрдой цене. Не в кабалу. В долг. Потому что зерна державе надо будет много. Посевная на носу.

Второй палец.

— Второе. Недород — не вина мужика. В недород оброк убавлять по записи, а не вытрясать до последнего, потому что вытрясенный мужик весной уходит в лес и на будущий год не даст вам ничего.

Третий.

— Третье. Кто ушёл работать на варницу, на мануфактуру, в артель — тот работает за достойную плату, потому что он не может пахать, а ему семью содержать. За неё он из кожи вылезет, а сделает как надо.

Он опустил руку.

— Вот и всё, бояре. Пора понять, что мы воюем и чем быстрее вы перейдете на новые правила, тем меньше потеряете.

Секунду в палате стояла тишина.

Потом Василиса увидела, как поднимается Меркулов, и почти обрадовалась: значит, будет драка, и всё станет понятно.

Драка началась раньше, чем он раскрыл рот.

— Да ты!.. — Щербатов вскочил, красный до шеи. — Да ты соображаешь, что говоришь⁈ Мои житницы — моё зерно! Ты мне будешь указывать, кому я его дам⁈

— Оброк убавлять! — заорал Ратмиров. — А мне с чего жить прикажешь⁈ Я дружину чем кормлю, воздухом⁈

— Мужик за плату уйдёт — а пахать кто будет⁈

— Он их всех переманит, вот в чём дело! Он их к себе переманит и всё!

— Государь! Это что же, повар нам про наши вотчины будет рассказывать?

— Повар! — Щербатов даже задохнулся. — Государь, при всём почтении: кто он таков⁈ Он холоп с ножом! Ему пятки лизать за то, что он хлеб печёт, а он в боярские дела лезет!

— Веверины — род опальный, а он на нём выехал!

— Из грязи!

Слов стало не разобрать. Кричали уже все крупные, разом, стоя, и в этом крике Василиса ясно услышала то, чего не было даже при слове «блокада»: страх за уклад. Им сказали, что мужик может быть человеком, и они завыли.

Всеволод медленно поднимался из-за стола. Лицо у него наливалось тяжёлой кровью, ладонь легла на столешницу.

Богдан рядом закаменел.

— Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас государь их…

Государь не успел.

Веверин засмеялся.

Он смеялся громко, в голос, запрокинув голову, — так смеются на ярмарке, когда скоморох удачно упал. Он хохотал посреди боярской палаты, где тридцать родов орали ему в лицо, и от этого смеха палата начала затыкаться. Один за другим. Щербатов замолчал на полуслове, с открытым ртом. Ратмиров сел.

— Ты… ты чего? — сказал кто-то растерянно.

— Простите, бояре. — Веверин вытер глаза. — Простите, ради бога. Не над вами. Просто вспомнил.

— Чего вспомнил⁈

— Мужика одного. Фомой звали, в Слободке жил. — Он всё ещё улыбался. — Была у него корова.

— Какая корова⁈ — рявкнул Щербатов.

— Обыкновенная. Только Фома был человек хозяйственный, зря добро не переводил. Сеном её не кормил — дорого. Кормил соломой с крыши, а как солома кончилась, стал драньём с забора. Доил трижды в день, чтоб побольше вышло. А если молока мало — бил. Для науки, чтоб не ленилась.

В палате повисло молчание.

— Корова, ясное дело, сдохла, — сказал Веверин. — И вот стоит Фома над коровой и говорит: «Порода дрянная. Вот у соседа корова так корова, потому что заморская. Надо за морем покупать».

Тишина стала совершенно особенной.

Василиса поймала себя на том, что перестала дышать. Она видела, как медленно наливаются багровым лица за столом, по мере того как до каждого доходило.

Первым поднялся Меркулов.

— Ты, — сказал он тихо, — сейчас нас коровами назвал?

— Что вы, Данила Иванович. — Веверин смотрел на него честными глазами. — Вас — Фомами.

Палата взорвалась.

Что кричали, Василиса уже не разбирала. Кто-то бил по столу, кто-то лез через лавку, старый Карпов держал своего зятя за плечо, Иларион у стены хохотал, не скрываясь.

Всеволод стоял, опершись на стол, и молчал. Он не багровел больше. Он смотрел на Веверина сверху, и лицо у него было такое, будто он ждал этой минуты весь день и не собирался её сокращать.

Веверин дал им покричать. Он стоял посреди палаты, засунув большие пальцы