Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Крепко галдят, — сказал Богдан с удовольствием.

Всеволод дал им прокричаться. Он сидел, положив ладони на стол, и ждал спокойно, а когда крик пошёл по второму кругу и снова с соли, поднял руку и палата затихла не сразу, но быстро.

— Знаю, — сказал Князь.

Он оглядел стол.

— Про соль знаю. Про пшеницу знаю. Я всё это знаю. За тем и созвал. Только кричите вы, бояре, не о том. Вы кричите, что стало дорого. А дело — то не в цене.

— А в чём же, государь? — Меркулов всё ещё стоял.

— Садись, Данила Иванович. Долгий разговор будет.

Меркулов сел.

— Соль не сама по себе подорожала, — сказал Всеволод. — Её нам перекрыли. Как пшеницу и серебро, как всё, что вы возите из-за рубежа. У трёх соседей разом границы затворены. Купцов не пускают. И началось это через седмицу после того, как я объявил вам этот Совет.

Тишина сделалась напряжённая.

— Нас душат, — сказал он. — Воюют с нами торговлей. Обкладывают, как город в осаде: сперва подвоз, потом серебро. К зиме вы перегрызётесь за соль между собой, а после придут добрые соседи и предложат помощь. В долг, разумеется.

Ярослав Соколов медленно кивнул. Василиса поняла, что Соколовы все это знали давно. Недаром они с Александром на короткой ноге.

— Проверено трижды, — продолжал Князь. — Тайным Приказом, заставами и купцами. Фрол Лукич, подтверждаешь?

Демидов поднялся.

— Подтверждаю, государь. Сотня свела счета по всем рядам за три месяца. Всё сходится в одно.

Он сел так же неторопливо, как встал, и это спокойствие подействовало на палату сильнее княжьих слов.

— Теперь второе, и слушайте внимательно, — сказал Всеволод. — Созывал я вас ещё до всего этого и не затем, чтобы вместе с вами жаловаться. Хватит Северу покупать своё у чужих. У нас лес, рыба, лён, железо, рожь, соляные ключи под ногами — а мы возим соль из-за моря и платим за неё серебром. Так теперь у нас и серебра нет. Будем делать сами.

— Государь…

— Не перебивай. — Он даже не повернул головы. — Как это будет делаться, объясню по порядку. Не так как раньше, что каждый род сам по себе: что вырастил, то и продал. Теперь производство будет работать цепью, где каждому роду выделена своя задача. Один даёт лес, другой делает доски. Третий ставит варницу с деревянной отработки, что продать нельзя. Четвёртый возит. Пятый солит рыбу и мясо, шестой везёт за море. По всей цепочке будет твёрдая цена и договор с записью. Спор решает не кулак и не тяжба на двадцать лет, а Гостиная сотня. Прибыль делится по вкладу. Кто в цепочке — тот под моей рукой.

Он замолчал, и палата молчала вместе с ним ровно столько, сколько нужно трём десяткам человек, чтобы понять услышанное.

Потом поднялся Ратмиров.

— Государь, при всём почтении… — Он развёл руками. — Это как же? Мне с Голицыным — в одну цепочку? Мы с ним двадцать лет за перевоз судимся, у меня по этой тяжбе три сундука бумаг!

— Значит, отсудились.

— Да как же так — отсудились⁈

— А так, что возить вы будете один товар, — сказал Всеволод. — Разойдётесь — оба останетесь без серебра.

— А цену кто ставит, государь? — Меркулов спросил с места, негромко, и палата подобралась, потому что говорил он теперь по делу. — Твёрдая цена — слово хорошее. Только кто её твёрдо ставит? Купеческая сотня? Стало быть, мне, боярину, купец укажет, почём я свою соль отдам?

— Тебе, боярин, купец давно указывает, почём ты отдашь свою соль, — не оборачиваясь, сказал Демидов. — Только купец южный. И не указывает, а объявляет.

Меркулов побагровел, но ответить не успел, потому что от Щербатовых уже поднялся крик.

— Вилами по воде это писано, государь! Мы бояре, а не мастеровые! Кто нам варницы поставит, кто на них работать станет?

— Северная соль горькая! Серая! Её и даром не берут!

— И дров на неё не напасёшься! У меня дед варницу держал — на дровах и разорился!

Пошло по кругу второй раз, только теперь кричали не о цене, а о том, что ничего не выйдет. И под этот крик Василиса поняла главное: боятся они не работы. Боятся, что дело начнётся, а начинать его будут не они, — и место у нового стола займёт кто-то другой.

— Наши сидят? — шепнула она.

— Сидят как влитые.

— Пусть.

Всеволод слушал долго, дольше, чем в первый раз, и ждал терпеливо, будто давал им докричаться до самого дна. Когда старший из Щербатовых выдохнул, что не бывает такого, чтобы северная соль встала дешевле южной, Князь опустил на стол кулак.

— Не бывает, говоришь.

Он посмотрел на дальние двери.

— Ну, вноси.

Двери открылись. За спиной Василисы кто-то из Ржевских подавился воздухом. Он вошёл один — в чёрном кафтане без шитья, с серебряными пуговицами. В руках он держал обычную дубовую доску. На ней лежали тёмная коврига хлеба и простая берестяная солонка. Он шёл через палату так, будто вышел прогуляться по своему заднему двору. Половина Севера смотрела на него, забыв, как дышать.

Меркуловский управляющий выронил ларец. Дерево грохнуло об пол, но никто даже не дёрнулся.

— Веверин, — выдохнул кто-то со стороны Голицыных.

— Покойник…

Александр дошёл до середины П-образного стола. Прямо туда, где плотнее всего жались крупные рода. Стукнул доской по столешнице. Даже головы не склонил.

— Здрав будьте, бояре, — голос отбил по стенам эхом. — Хлеб да соль вам. От покойничка.

Тишина стала такой плотной, что Василисе показалось, её можно резать ножом. Данила Иванович Меркулов сидел серый как пепел, не отрывая взгляда от Веверина.

Александр усмехнулся. Достал тяжёлый поварской нож и одним резким движением рассёк ковригу надвое. Хлеб был выстоявшимся. Мякиш разошёлся идеально ровным, упругим срезом и по палате мгновенно ударил сладкий, пряный аромат солода и кориандра. Старый Тучков шумно втянул воздух. Молодой Ржевский сглотнул.

Веверин небрежно сдвинул нарезанные ломти на край доски и отошёл на шаг, скрестив руки на груди.

— Берите. Не отравлено.

Никто не шевельнулся.

— Ну же, господа, — голос его стал жёстче, с явной издёвкой. — Вы тут только что орали, что без южной пшеницы и соли нам конец. Что мы сгнием к осени. Берите, ешьте. Доказывайте, что я не прав. Или боярская гордость не позволяет мужицкую рожь есть?

Карпов, сидевший ближе всех, потянулся первым. Рука у него слегка дрожала. Взял ломоть, макнул в солонку. Откусил.

Замер.

Василиса видела, как у него округлились глаза. Карпов посмотрел на кусок в своей руке так, словно