Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Сидели.

— Твоего отца туда не звали. И деда не звали. Нас вообще никуда не зовут, Богдан. Терпят, пока платим.

Богдан не перебивал.

— И позвал нас человек, которого мы хотели убить, — сказала Василиса. — Мы его топили, а получилось — подняли. Он про это знает и всё равно позвал. Второй раз так не выйдет.

— Я не спорю. Я и говорю: идти надо.

— Идти надо не для того, чтобы сходить, а чтобы без нас потом обойтись не могли. Чтобы наши мальчишки в эти палаты своими ногами входили, а не стояли у ворот, как ты вчера стоял.

Богдан долго смотрел на неё. Потом подошёл и обнял.

— Собирайся, — сказал он.

— Сейчас. — Василиса пошла за платком. — И, Богдан. Улыбайся там пореже.

— Это ещё почему?

— Тебе, когда улыбаешься, никто не верит.

— Спасибо, жена, — сказал Богдан. — Обнадёжила.

Глава 19

Кухня в детинце была огромной и злой.

Огромной — потому что кормила толпу человек в обычный день, а завтра ей предстояло кормить под две сотни. Злой — потому что её здесь никто не любил. Я это видел по закопчённым сводам, которые не белили лет пятнадцать, по стойке ножей, где половина лезвий были сточены до узкого серпа, по холодным углам, куда никто не заглядывал. Дворцовые повара тут просто отбывали срок.

Ничего. У меня было полтора дня, чтобы это исправить, и восемь рук в помощь.

— Гриш, соль на два пальца выше рыбы. Не сыпь горкой, разровняй.

— А чего она мокрая?

— Потому что рыба на морозе не сохнет, а сохнет только сверху. Разровнял? Теперь нож бери. Не тот. Длинный.

Гришка перехватил длинный нож двумя руками, встал к колоде и посмотрел на промороженную рыбину так, как смотрят на противника.

— Строгать вдоль хребта, — напомнил я. — Ленты тонкие, чтоб свет проходил. Нажмёшь — сломается, поведёшь косо — толсто выйдет. Давай.

Первая лента у него вышла толстая. Вторая порвалась. Третья легла на доску — длинная, свернувшаяся в трубочку, полупрозрачная по краю.

— Во! — сказал Гришка. — Видал?

— Видал. Ещё двадцать таких — и будешь строгаль.

— Двадцать⁈

— Тридцать. Работай.

За соседним столом Тимка тёр хрен и уже почти плакал, но держался. Тёр он его на морозном воздухе у открытой двери, как я показал, и всё равно продирало.

— Саш… — просипел он. — Он же… это ж не хрен, это ж живодёрня какая-то…

— Терпи. Гости завтра приедут с дороги, продрогшие. Им нужен такой хрен, чтоб из глаз слёзы.

— Так у меня уже!..

— Вот и хорошо, значит, правильный. Матвей, что с горчицей?

— Стоит вторые сутки. — Матвей приподнял крышку кадки, и оттуда потянуло острым. — Пробовать?

— Через час. Макар, огонь?

— Ровный, — сказал Макар от плиты, не оборачиваясь.

Кабанятина у него доходила в чугунной посуде на малом жару. С этим мясом я вчера повозился отдельно: дикий кабан — это вкус, но и жила на жиле, обычным путём его надо держать в маринаде пару дней. Этого времени у меня не было. Пришлось потратить чуть энергии, чтобы прогнать через вырезку вызревание. К утру мясо стало таким, каким становится хорошая говядина после выдержки.

Дверь за спиной хлопнула, и по кухне протянуло холодом.

— Ага, — сказал Всеволод. — Так и знал.

Он стоял на пороге в тёплом дорожном кафтане, без шапки, с ворохом бумаг под мышкой. За его плечом маячил Оболенский с ларцом.

— Мимо шёл, — объявил Князь, не дожидаясь вопросов. — По галерее. Чую — тянет чем-то. Думаю: что за диво, у меня на кухне отродясь так не пахло, там пахло варевом и тоской. — Он прошёл к столу, оглядел разложенное: рыбу, сало, кадку с горчицей. — Меню репетируете?

— Пробуем на завтра, государь.

— Отлично. — Всеволод шлёпнул бумаги на край стола, сдвинул лавку и сел основательно, как садятся надолго. — Я у вас тут поработаю. Заодно и пробу сниму, а то мне эти двое, — он кивнул на бумаги, потом на Оболенского, — с утра душу вынимают докладами. Хоть с толком послушаю. Оболенский, садись, чего стоишь. Ларец сюда.

Оболенский сел с краю, поставил ларец и посмотрел на меня. Взгляд у него был, как всегда, никакой — и как всегда, всё замечающий.

Мои пацаны застыли. Гришка — с ножом над рыбиной, Тимка — с тёркой, Матвей — с кадкой. Тимка, кажется, забыл, как дышать.

— Работайте, — сказал я. — Государь не кусается.

— Государь кусается, — не согласился Всеволод, разворачивая первый лист. — Но не поваров. Поваров я ем.

Гришка фыркнул. Первым, конечно, — он один тут не понимал, что бояться надо. Всеволод глянул на него поверх бумаги.

— Ты чего строгаешь, малый?

— Рыбу, — сказал Гришка. — Строганину. Хочешь?

— Гришка! — прошипел Тимка.

— А чего? Он же есть пришёл.

— Пришёл, — согласился Всеволод. — Давай сюда свою строганину.

Гришка положил ему на дощечку три ленты — те, что вышли ровными, — сбегал за плошкой соли и посмотрел, как Князь ест, с профессиональным беспокойством, которое перенял у Матвея.

Всеволод взял ленту, обмакнул в соль, отправил в рот. Пожевал. Замер. Взял вторую.

— Слушай, — сказал он мне с набитым ртом. — А почему у меня такого не было? У меня рыбу как подают? Варёную. Или жареную до подмётки.

— Потому что для строганины рыбу надо уметь выбрать и заморозить. Макар вот умеет, а твои повара покупают битую, государь.

— Битую… — Всеволод дожевал и потянулся за третьей. — А ты сало положи. И хрена этого вашего, а то вон мальчонка рыдает над ним.

Тимка от «мальчонки» стал багровым, но хрен подал.

Дальше стало тихо, потому что Всеволод занялся салом и бумагами разом, а Оболенский раскладывал перед ним листы из ларца. Я готовил и слушал вполуха — половина разговора была мне непонятна, вторая половина понятна слишком хорошо.

— … по трём заставам ответ один: обозы стоят, торговым ходу нет, — говорил Оболенский вполголоса. — Стоят третью седмицу. У Заречья, государь, к обозам приставлена стража. Купцы жалуются, но не сильно: похоже, платят им за простой.

— Платят за простой, — повторил Всеволод. — Хорошо. Дальше.

— Менялы. Опросили шестерых, каждого порознь. Все говорят разное, но у всех сходится одно: слух пошёл в конце зимы, и шёл он не с торга, а сверху. Кто-то из больших домов первым понял что серебра не будет, остальные подтянулись со страху.

— Который дом первый?

— Устанавливаем.

Я перевернул кабанятину. Мясо взялось коркой, сок стоял внутри — ещё четверть часа, и снимать.

—