Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Ну?

— Завтра съедется дюжина родов со свитами. Из них половина таких, что косо поданное блюдо сочтут оскорблением рода. Кормить их надо будет три дня. Твоя кухня к этому не готова — ни людьми, ни порядком.

Всеволод оторвался от бумаг.

— Это ты мне сейчас сказал, что у меня кухня плохая?

— Я тебе сказал, что у тебя кухня заброшенная. Повара умеют, но их давно никто не гонял. Обленились. — Я снял чугун с огня. — Мне нужны руки. Хорошие. И я знаю, где они в столице лежат без дела.

— Где?

— Лоренцо. Жан-Батист. Захар Морозов и Волконский. Все трое, насколько мне известно, из столицы никуда не делись.

Оболенский поднял глаза от своих листов. Всеволод медленно отложил бумагу.

— Повара Анны, — сказал он.

— Бывшие повара Анны, государь. Я их бил на арене и знаю, чего они стоят. Они не мои враги. Они мастера, которых поставили против меня, и они честно проиграли. Мастера такое переживают тяжело, а работу любят больше обид.

— И ты их — к себе на кухню.

— Я их — к тебе на кухню. Временно. — Я поставил перед Князем доску с готовым мясом. — Смотри, что выходит. Завтра в твой дворец съезжается вся знать Севера, и половина из них помнит турнир: как столичная школа легла под слободских мальчишек. А теперь они входят в палаты — и видят, что все мастера того турнира, и заморские, и наши, стоят в одной кухне и работают на одного человека. На тебя, государь. Это, знаешь, действует лучше речей.

Всеволод молчал, глядя на мясо. Потом отрезал кусок, прожевал и посмотрел на меня совсем другими глазами.

— Дикое мясо, — сказал он. — Кабан. Я кабанятину с юности жую, она как ремень.

— А эта?

— А эта как телятина. — Он отрезал ещё. — Ладно, повар. Бери своих битых мастеров, если пойдут. Пойдут-то?

— Пойдут, государь. — Я вытер руки. — Мастера всегда идут туда, где интересно. А интереснее, чем у нас с тобой, сейчас нигде нет.

От дверей кашлянул Савва.

— Александр Владимирович. Там воевода Боровичский с женой пришли. Впускать?

Я посмотрел на Князя. Князь — на меня. И, судя по тому, как он поудобнее устроился на лавке и придвинул к себе сало, уходить он не собирался.

— Впускай, — сказал я.

Боровичские вошли, и я сразу понял, что зря не предупредил их заранее.

Богдан шагнул через порог первым — набыченный, готовый к чему угодно. Василиса за ним, в тёмном платке, собранная, с прямой спиной. Она успела сделать два шага, привыкая к дыму и запаху, и только потом разглядела, кто сидит за кухонным столом с салом и бумагами.

Богдан остановился так резко, что жена ткнулась ему в спину.

— Государь… — выговорил он и начал кланяться.

— Да сиди ты. То есть стой. — Всеволод махнул листом, не отрываясь от чтения. — Не мешай, воевода, я тут работаю.

Он взял с доски ленту строганины, обмакнул в соль и отправил в рот. Богдан смотрел на это, как смотрят на медведя, вышедшего к костру.

— Проходите, — сказал я. — Богдан Ильич, Василиса. Государь, это Боровичские. Собирают малые рода к завтрашнему дню.

— Знаю. — Всеволод перевернул лист. — Оболенский докладывал. Садитесь, чего в дверях топтаться.

Василиса села аккуратно, на самый край лавки, и я видел, как она держит лицо — держит хорошо, только пальцы выдали. Василиса разгладила складку на юбке дважды.

Ей понадобилось, я думаю, ударов десять сердца. Потом взгляд пошёл по кухне — уже не растерянный. Она осмотрела столы, ножи, пацанов, Оболенского с ларцом, меня в переднике, Князя с бумагами.

— Хрену ещё дай, — сказал Всеволод. — Тимофей, ты, что ли, всё ещё трёшь? Что ж ты не плачешь, ты ж вон рыдал давеча.

— Так это от хрена, а не от жизни, — сипло сказал Тимка и подал плошку.

— От хрена, значит. — Князь макнул сало. — Крепкий. В лоб бьёт.

— Так его на морозе тереть надо. На тепле он вялый делается. И мелко надо, а не как эти ваши… — Тимка осёкся, вспомнив, где стоит и про чьих поваров говорит.

— Договаривай.

— Ну… не как ваши, — договорил Тимка и на всякий случай закрыл глаза.

— Пирог свой помнишь, как подавал? — Всеволод хмыкнул. — Тогда ты посмелее был.

— Так я тогда на арене стоял, — сказал Тимка. — На арене чего бояться, там судьи.

Гришка тем временем совершал обход. Он подобрался к доске с кабанятиной, оценил обстановку и деловито сообщил:

— Ты вон то ещё не пробовал.

— Пробовал уже.

— Один кусок только. — Гришка подвинул доску ближе. — Один не считается. Один — это ты вкус языком поймал и всё. Надо второй.

Богдан перестал дышать. Василиса медленно повернула голову.

— А третий надо? — серьёзно спросил Всеволод.

— Третий — если сомневаешься.

— Я сомневаюсь. — Князь взял третий кусок и посмотрел на мальца поверх доски. — Ты, Григорий, как яйцо своё сварил, так с тех пор и командуешь всеми подряд? Или это в тебе с рождения?

— Это в нас семейное, — сказал Гришка и пошёл обратно к рыбе.

Всеволод поперхнулся салом. Оболенский протянул ему квас, не отрываясь от бумаг.

Богдан осторожно, боком, опустился на лавку рядом с женой.

Я поставил перед гостями по доске — сало, строганину, хлеб. Василиса поблагодарила кивком и к еде не притронулась.

— Ешь, — сказал я ей. — У нас тут разговоры за едой, привыкайте.

— Я привыкну, — ровно сказала она. — Александр Владимирович, я к вам с вопросом, и вопрос неприятный. Позволите сразу?

— Позволю.

— Мы с мужем сегодня были у Одоевских. Никита Фёдорович выслушал, у Ольги Даниловны я просидела полдня. — Она сложила руки на столе. — Слушать они готовы. Дальше — тупик. Потому что мне нечего им ответить на простой вопрос: что они получат.

Оболенский оторвался от своих листов. Всеволод продолжал читать, но лист в его руке замер.

— Малый род идёт за тем, кто даст, — сказала Василиса. — Не за тем, кто прав. Мы им предложим встать вместе с нами против крупных — а они спросят: против Меркуловых? которые нас по земле возят? и что нам за это будет? И вот тут я должна открыть рот и сказать что-то, чего они ещё ни от кого не слышали. Иначе мы с Богданом просто двое, которые ходят по дворам и рассказывают про большое дело.

Она замолчала.