Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— В цепочку. Так это называется у меня на кухне: каждый делает своё, но если один встал — встали все. Поэтому за качеством работы соседа следят лучше любого пристава.

— И крупные рода…

— И крупные рода в неё тоже войдут. Соколовы уже. И Меркулов войдёт, никуда не денется, — только войдёт он туда не хозяином, а звеном, как все. Вот тогда и кончится то, о чем вы говорили.

В кухне было тихо. Всеволод, я заметил, свои бумаги давно не читал — держал лист и слушал.

Василиса сидела прямо, глядя куда-то мимо меня. Потом она встала.

— Богдан, — сказала она. — Пойдём. Нам сегодня ещё к Тучковым.

— Так поздно уже…

— Нам сегодня ещё к Тучковым, — повторила она, и воевода поднялся, дожёвывая.

У дверей Василиса обернулась.

— Александр Владимирович. Вы мне сегодня ответили на два вопроса, а третий я задам сама себе и сама на него отвечу, вы уж простите. — Она поправила платок. — Я всю ночь считала, зачем мы вам нужны. Ничего не насчитала, кроме одного: не нужны. Найдутся и получше нас. — Она помолчала. — Значит, вы нас позвали не потому, что мы вам нужны, а потому, что вам нужно, чтобы такие, как мы, были при деле. Битые, мелкие, никому не интересные. Не знаю, зачем вам это, но за это, — она посмотрела на мужа, потом на меня, — за это, Александр Владимирович, наш род будет с вами до конца. Не за долю. Хотя доля тоже хорошо.

Она поклонилась Князю, поклонилась мне и вышла. Богдан пошёл следом, чуть не забыв шапку.

Некоторое время на кухне слышно было только, как трещит огонь и как Гришка со скрежетом строгает свою тридцатую ленту.

— Вот баба, — сказал наконец Всеволод с чувством. — Оболенский, ты слышал? Ты почему у меня таких в Приказе не держишь?

— Держал бы, государь, — ответил Оболенский. — Только их мужья ко мне на службу не отпускают.

Всеволод хмыкнул, отодвинул бумаги и подвинул к себе доску с остатками кабанятины. Ел он молча, обстоятельно, и по лицу его было видно, что думает он не о мясе.

— Значит, так, повар, — сказал он, дожевав. — Меню я принял. Завтра подаёшь это.

— Подам, государь.

— И вот ещё что. — Он поднялся, собрал свои листы и посмотрел на меня сверху вниз. — Ты им завтра подаёшь еду. А я им подаю войну. Так что смотри, чтоб хлеб был мягкий, а мясо нежное, — им, дуракам, после моих слов кусок в горло не полезет.

Глава 20

Палату Василиса прочитала, пока они с Богданом шли к своей лавке. Рассадка говорила больше, чем потом скажут все речи.

По правую руку от княжьего места сидели Меркуловы — сам Данила Иванович, двое родни и управляющий с ларцом, который он держал на коленях, будто ларец могли отнять. За Меркуловыми стояли пять волостей, порубки на Ветлуге и та самая южная солеварня, которую он выгрыз у казны лет пятнадцать назад. Дальше расположились Ратмировы, а напротив, чтобы удобнее было смотреть друг другу в глаза через стол, — Голицыны, с которыми Ратмировы двадцать лет судились за речной перевоз. Ниже сидели Карповы. Ещё дальше — Щербатовы, крикливые всем родом, от старика до внуков.

По левую руку села Церковь. Патриарх Феофан прямой и сухой, с лицом человека, который приехал работать. Рядом с ним старец Иларион разглядывал бояр словно шутов на знакомой ярмарке. За ними расположилась Гостиная сотня: Демидов в середине, старшины по бокам.

Соколовы держались середины, отдельно от всех. Святозар обмахивался шапкой и успевал раскланиваться на три стороны, а Ярослав сидел прямо, как на смотру, и в палату не смотрел вовсе.

Малым родам достался дальний край — три длинные лавки под окнами, где тянуло холодом от окон.

Вот их-то Василиса и считала.

Одоевский пришёл первым и привёл с собой сына. Тучков явился с обоими братьями, причём старший поглядывал на дверь так, будто ещё думал уйти. Пеньковы сели кучно, всем выводком. Ржевские устроились за Одоевским, как утята за уткой. Заславского на этих лавках не было — Заславский сидел через полпалаты, за спиной у Меркуловых, и старательно смотрел в другую сторону.

Пятнадцать родов им удалось завербовать. Из двадцати — пятнадцать.

За этими пятнадцатью стояла куча времени, о которой Василисе не хотелось вспоминать. Восемнадцать дворов, куда она входила с поклоном и разговорами про дочерей, про хвори, про то, какая нынче дорогая дорога. Богдан несколько дней к ряду возвращался хриплым и валился спать не разувшись. И ночь у Пеньковой, где пришлось сидеть до третьих петухов и слушать, как хозяйка перечисляет обиды, нанесённые её роду с прошлого царствования, — потому что именно этого от Василисы и требовалось.

Богдан опустился рядом. Лавка под ним крякнула.

— Все на местах, — сказал он вполголоса.

— Вижу.

— Молчать будут?

— Будут. Пока не позовут.

Он повёл плечами. Парадный кафтан был ему тесен и злился Богдан с самого утра именно на кафтан, а вовсе не на бояр.

— Слышишь, — сказал он ещё тише. — А ну как не выйдет он?

— Выйдет.

— А ну как…

— Богдан. — Василиса поправила ему воротник, как поправляла старшему перед службой. — Сиди ровно.

Ударили в била, и палата поднялась.

Всеволод вошёл быстрым шагом, махнул рукой — садитесь — и сел сам. Василиса видела его так близко третий раз в жизни. В прошлый раз Великий Князь Севера ел на кухне сало, макая его в хрен.

— Съехались, — сказал он. — Хорошо. Тогда начнём, потому что времени у нас с вами…

— Государь!

Меркулов степенно поднялся.

— Государь, дозволь прежде о срочном. О соли.

И палату прорвало.

Кричали через стол и поверх голов, кричали все разом, так что слов было не разобрать, — а разбирать и не требовалось, потому что кричали об одном. Соль втрое против зимней, и это ещё поискать надо. Пшеничной муки в столице нет вовсе, у Щербатовых третью неделю на столе одна ржаная, будто они не бояре, а дворня. Серебра в обороте не стало и купцу нечем платить за товар, который уже куплен. Южные гости не приехали ни одни, чего не бывало ни при отце государя, ни при деде.

Ратмиров тыкал пальцем в Голицына, Голицын отвечал ему что-то про перевоз, и это было уже совсем не про соль.

Василиса считала.

Кричали крупные кроме двоих. Меркулов, начав, замолчал и слушал стоя, будто ему важнее было услышать, кто что скажет. Карповы не кричали тоже — северяне сидели неподвижно.

Малые молчали, как уговорено. Пятнадцать родов сидели, сложив руки на коленях, и посреди