Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Твоя там пустошь!

— Пустошь, а моя!

И началось.

Кричали опять, только теперь Василиса слушала этот крик с наслаждением, как хорошую песню. Полчаса назад в палате кричали «ничего не выйдет». Теперь кричали «моё». Между двумя этими криками, если считать по-честному, и лежала вся разница.

Веверин ждал, скрестив руки. Он даже не пытался их перекрикивать. Дождался, пока Ратмиров дойдёт до сундуков с бумагами по старой тяжбе, и сказал негромко:

— Ключей семь. На всех хватит.

Стало тише.

— Только вы, бояре, опять не о том деретесь, — продолжал он. — Ключ — это дырка в земле. Она ничего не стоит. Соль надо сварить, ссыпать, довезти, сохранить сухой, продать. Кто у вас лес валить будет? Кто цирены ковать? Кто соль возить по распутице? Кто рыбу и мясо в эту соль класть, чтобы за море продавать не соль, а солонину, ведь за неё платят втрое?

— Свои люди найдутся, — буркнул Щербатов.

— Не найдутся. — Веверин обернулся к нему. — У тебя, боярин, вотчина в двести дворов, и все двести дворов у тебя пашут. Ты их с пашни снимешь? В год блокады? — Он оглядел стол. — Ни у кого из вас, крупных, нет столько свободных рук, чтобы тянуть цепочку целиком. Вы поэтому и грызётесь за ключи, что каждый хочет ухватить кусок, который в одиночку не сжуёт.

— И что ты предлагаешь? — спросил Голицын.

— А я не предлагаю. Я спрашиваю. — Веверин повернулся к дальней стене, к трём лавкам под окнами, где сидели молча. — Никита Фёдорович. Ты моего хлеба поел?

Одоевский поднялся.

Василиса сцепила пальцы на коленях.

— Поел, — сказал Одоевский. Голос у него был старый, но твёрдый. — Хороший хлеб.

— У тебя лес есть?

— Есть лес. Сосняк по речке Утке, восемь вёрст. Пожни ещё есть, — он выждал ровно столько, сколько надо, — которые у меня третий год Меркуловы отсуживают.

— Люди?

— Люди есть. Сорок дворов, и все руки при них.

— Возьмёшь варницу? Лес твой, работники твои, цена твёрдая, договор с записью в казне.

Одоевский помолчал. Оглянулся на свои лавки, где сидели пятнадцать родов и смотрели ему в спину.

— Возьму, — сказал он.

— Тучков. Подвод у тебя сколько?

Старик Тучков встал, оглядываясь на братьев.

— Сорок… сорок две.

— Сорок две подводы под соль и солонину. Возьмёшь?

— Так, а платить кто…

— Одоевский тебе платить будет, из своей доли. Не я. — Веверин уже смотрел дальше. — Пеньковы! У вас смолокурни, я справлялся. Бочки нужны. Возьмётесь?

Пеньков-старший встал, стукнулся коленом о лавку и от этого разозлился:

— А чего ж не взяться! Возьмёмся! Только пусть нам сперва…

— Всё после, — сказал Веверин. — Сейчас мне нужно одно слово: да или нет.

— Да!

— Ржевские?

— Мы за Одоевским! — крикнули все четверо разом, и по палате прокатился смешок.

Василиса смотрела, как пошла её работа. Один за другим, вдоль дальней стены, вставали рода, которых за этим столом отродясь не спрашивали. Одоевский. Тучков с братьями. Пеньковы. Ржевские. Ещё, ещё, ещё.

Она сидела очень прямо и очень тихо, потому что заплакать сейчас было бы совершенно недопустимо.

— Пятнадцать родов, государь, — сказал Веверин, обернувшись к Князю. — Вот тебе лес, подводы, бочки, люди и мастера. Малые рода тянут цепочку целиком, крупным остаётся войти в неё старшими и получать свою долю. Так тоже можно, никто не обидится.

Меркулов поднял голову.

— Погоди-погоди, — медленно сказал он. — Это когда же вы успели их…

— Мы нос по ветру держим, — сказал Богдан.

Он поднялся во весь свой рост, и Василиса поняла, что муж всё-таки не удержался.

— Против державы война идет. Нам собираться надо, — сказал Богдан. — Пока ты на соль жаловался, мы собирали, потому что мы битые.

Меркулов смотрел на него так, будто у него на глазах заговорила мебель.

— Ты? Боровичский?

— Я, Боровичский. — Богдан сел и добавил уже спокойнее: — Мы теперь в цепочке. Лес возим.

Василиса тихонько наступила мужу на ногу. Богдан наступил ей в ответ, и это было приятнее, чем всё, что она слышала за сегодняшний день.

— Государь! — Ратмиров вскочил. — Дозволь и нам!.. У меня железо, у меня кузнецы, кто цирены ковать будет⁈

— Погоди со своим железом, у нас пожни!..

— Господа, а бочки-то нужны каждому!..

— Тихо! — рявкнул Всеволод, и палата смолкла. — Записываться будете завтра, у Демидова, по росписи. Сегодня решаем главное. Фрол Лукич — твоё слово.

Демидов поднялся.

— Слово Гостиной сотни такое, — сказал он. — Расчёты в державе встали, серебра нет. Стало быть, временно торговать надо без серебра. Сотня даёт свои грамоты — под общий заклад, под мою печать. Купец купцу верит на слово, если за словом стоит имя. Наше имя стоит.

— Бумажками торговать? — недоверчиво протянул кто-то.

— Бумажками, — согласился Демидов. — А ты, боярин, погляди на свою мошну и скажи мне, чем ты торговать собрался. Медью?

Ответить было нечего, и Ратмиров сел.

Всеволод оглядел палату.

— Стало быть, договорились, — сказал он. — Цепочки. Роспись у Демидова. Устав в двух казнах. Кто не хочет — я не неволю, живите как жили, только на мою руку потом не рассчитывайте.

По палате прошёл согласный гул. Крупные соглашались нехотя, будто им зуб рвали, но соглашались.

Василиса выдохнула.

Дело было сделано. Дальше, по всем понятиям, оставалось только выпить за согласие и разъехаться. Она даже подумала о том, что успеет к вечеру написать письмо детям.

И тут Веверин снова вышел на середину палаты.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, бояре, самое главное. Всё, о чём мы сейчас договорились, работать не будет.

— Не будет работать? — переспросил Голицын. — Это как — не будет? Мы полдня рядились!

— Рядились вы хорошо, — сказал Веверин. — Только рядились вы, бояре, о сырье.

— О чём?

— О сырье. Лес, соль, рыба, шкуры. — Он загибал пальцы, обходя стол. — Никита Фёдорович валит сосняк, Тучков везёт, Пеньковы гонят смолу, другие варницу берут. Всё верно, всё нужно. Только сырьё — это самые дешёвые деньги на свете. За море идёт бочка смолы, а обратно приходит одна корабельная снасть, и стоит она как десять бочек. Разница остаётся у них. Так у нас было при твоём деде, государь, так и сейчас.

— Ну а ты чего хочешь? — крикнул Щербатов.

— Я хочу, чтобы за море шла снасть. Солонина вместо соли, сукно вместо льна, гвоздь и коса вместо крицы, сыр вместо молока. Это называется производство. И вот тут, бояре, начинается разговор, ради которого я, собственно, и вернулся с того света.

Он остановился у