Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

Она прижала ладони к щекам, потому что щёки горели, и сквозь эту горячую муть заставила себя посмотреть на Анну.

Анна сидела очень прямо.

Нож лежал перед ней на столе, и она на него смотрела. Лицо у неё было спокойное — то самое ровное спокойствие, за которым, Наталья знала, может стоять что угодно. Но щёки у Аньки медленно, пятнами, залило краской.

Она хоронила его вместе со своей жизнью. Точила ножи над могилой. Не спала, наверное, и никому ни слова.

А он не умирал.

— Что там было? — спросила Анна ровным голосом.

— Много чего было. — Мстислав неопределённо повёл жбаном. — Дела думные, не твоего ума.

— Папа.

— Дочка, я тебе не сплетник. — Он подумал и добавил: — Ну то, что завтра и так весь город знать будет, скажу. Он с боярами поспорил. Ставка — его боярство против их бород.

— Бород⁈ — ахнула Марфа.

— Бород, Марфа Гавриловна. Щербатов свою маслом мажет с юности. Ты бы видела его лицо.

Ольга издала очень тихий, очень непристойный для боярышни звук.

— И сколько ему дали? — спросила Анна.

— Месяц.

— Месяц на что?

— На то, дочка, чтобы вывернуть Север наизнанку, — сказал Мстислав Данилович. — И знаешь, что самое смешное? Я всю дорогу домой ехал и считал. И вот сижу и думаю: а ведь он его вывернет.

Анна поднялась, подошла к окну и стала смотреть во двор.

Спина у неё была прямая. Наталья смотрела на эту спину и не могла разобрать ничего — и от этого нервничала.

За окном брякнула калитка.

— Барышня! — Глашка влетела в горницу розовая от бега. — Наталья Сергеевна! Вам! Велено в руки и ответ ждать!

Наталья взяла сложенный вчетверо лист.

— Кто принёс?

— Мальчишка. С подворья Владычного полка. — Глашка почему-то покраснела гуще. — Рыжий такой, вихрастый. Сказал: боярину ответ нужен нынче же.

Марфа взвизгнула и повисла у Натальи на плече. Ольга придвинулась.

Почерк Наталья узнала сразу: крупный, быстрый, без завитушек. Так пишет человек, который пишет много и некрасиво.

'Наташа, привет.

Слухи о моей смерти оказались преувеличены, извини, что не предупредил. Так было надо.

Дело нам предстоит серьёзное. Значит, и выглядеть должны так, чтобы с нами говорили всерьёз.

Одеть надо пятерых, срок — двое суток. В ваших столичных мастерах я не разбираюсь, а промахнуться нельзя.

Будь нашим голосом, как на арене. Жду у подворья Владычного полка.

А. В.'

— Ой, — сказала Марфа.

— Ой, — согласилась Наталья.

Сердце у неё стукнуло куда-то в горло и осталось там. Она перечитала записку дважды.

— «Будь нашим голосом», — прочитала Марфа вслух с интонацией, от которой Наталья немедленно вспыхнула. — Натусик! НАТУСИК!

— Не ори.

— Он тебя зовёт! Он полстолицы знает, а зовёт тебя!

— Он меня зовёт выбирать сукно, Марфа.

— Пятерых, — задумчиво сказала Ольга. — Сам и четверо мальчиков.

— Не мальчиков, — сказала Наталья и запнулась.

Перед глазами очень некстати встал третий раунд: помост, рёв, парень, который тащит из огня противень голыми руками в мокрой тряпке и весело развлекает толпу. Она стояла тогда в трёх шагах и слышала каждое слово.

Тимка.

Она тряхнула головой и обернулась.

— Ань. Пойдём со мной.

Анна не отвернулась от окна.

— Зачем?

— Затем, что я в сукне разбираюсь, а в поварах нет. Мне надо знать, что им нужно для работы, а я про их работу ничего не понимаю. Ты глянешь — и сразу скажешь.

— Тебе там без меня прекрасно объяснят.

— Аня. — Наталья встала. — Ты сама не своя из-за него. Не спорь со мной, я не слепая.

Спина у окна окаменела.

— Он живой, — сказала Наталья тише. — Пойдём и посмотрим на него. На живого, а не на того, которого ты себе в голове носишь. Может, тебе полегчает.

— С чего бы мне полегчало?

— С того, что живого можно победить.

Анна медленно обернулась.

Наталья много раз видела её злой. Видела ледяной. Но такого лица у Аньки не видела никогда: губы сжаты, а глаза — блестящие, злые и почему-то очень молодые.

— Мне надо переодеться, — сказала Анна.

Марфа завизжала.

Подворье Владычного полка Наталья представляла себе иначе.

Ей рисовались монахи, тишина и запах ладана, а вышло воинское подворье с глухими стенами. У ворот стояли двое здоровенных в чёрном, во дворе ржали кони, кто-то тащил тюки, кто-то орал про оси, и пахло дёгтем, лошадьми и — совершенно неожиданно — печёным хлебом.

— Мамочки, — сказала Марфа, вылезая из возка. — Тут как перед войной.

— Тут и есть перед войной, — сказала Ольга.

Анна вышла последней и остановилась у самых ворот.

Наталья обернулась и увидела её лицо. Лицо было такое, с каким человек доходит до двери и понимает, что дальше идти страшно.

— Аня.

— Я в порядке.

— Ты дверцу возка чуть не выломала.

— Я в порядке, Наташа.

Их пропустили сразу. Наталья только рот открыла назваться, а седой бородатый воин у ворот уже кивнул — проходите, ждут, — и она даже слегка обиделась, потому что заготовила целую фразу.

А потом она увидела двор и обо всём забыла.

Посреди двора, на разостланной холстине, стояли раскрытые сундуки, и над ними шла работа. Матвей с дощечкой в руке считал тюки. Макар возился у телеги с колесом, а на самом большом тюке сидел верхом лохматый Гришка и руководил вязкой.

— Тяни в узел! — командовал он. — В узе-е-ел, а не вбок!

— Слезь, — сказали ему снизу.

— Не слезу, я придавливаю!

— Оно из-под тебя едет.

— Оно едет, потому что ты криво тянешь!

— Гриша! — заорала Наталья через весь двор. — Гриша Веверин!

Гришка обернулся, взвизгнул и скатился с тюка вместе с половиной вязки.

— Наталья Сергеевна!

— Слезь с чужой поклажи!

— Я не с чужой, я со своей! — Он подбежал, задрал голову и немедленно перешёл к главному: — А ты знаешь, что я теперь строганину умею?

— Не умеешь.

— Умею!

— Не умеешь, Гриша, тебе шесть лет.

— Скоро семь! И умею! Я вчера боярам резал, у них рожи вот такие были! — Гришка показал руками, какие. — Тонко, чтоб на просвет! Хочешь, покажу?

— Хочу.

— А нельзя.

— Почему это?

— Потому что рыбы нет, — с наслаждением сказал Гришка. — Всю съели.

— Гриша!

— А чего сразу «Гриша»!

Наталья набрала воздуха, чтобы сказать всё, что она думает про людей, которые обещают показать и не показывают, но тут подошёл Матвей.

— Наташ, привет, — сказал он, вытирая руки. — Не связывайся, он теперь спорщик стал невыносимый. Его боярин целый вчера о добавке просил, он с тех пор не человек.

— Не боярин, а Князь! — возмутился Гришка.

— Тем более не человек, — сказал Матвей.

— Матвей!