Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

оставим до утра. Матвей — закваска на тебе. Тимка, Макар — солод молоть, вон жернов. Отец Пафнутий, ты со мной на заварке, остальные — вода, дрова, посуда. И запоминайте всё, отцы: через седмицу вы это будете делать без меня, а через месяц — учить другие обители. Хлеб этот, если сладится, будет зваться вашим именем. Монастырским.

— Это как — нашим? — не понял Пафнутий.

— А вот так, — подал голос Иларион от стены, и в сухом его голосе прорезался казначей. — Молись и слушай, отец хлебодар. Кажется мне, боярин сейчас подарит Церкви жилу, какой у нас со времён воскового промысла не бывало.

Заварку ставили в большой квасной кадке — я велел отмыть её до скрипа, и Пафнутий лично прошёлся по клёпкам кипятком, ворча, что чище этой кадки в поварне только престол.

Дальше пошла наука.

— Смотри, отец Пафнутий, и запоминай руками, голова потом догонит. Мука ржаная — сюда, треть от того, что на хлеб пойдёт. Кориандр толчёный — сюда же… Тимка, где кориандр?

— Несу! Макар жёрнов крутит, как мельница, я не успеваю отгребать!

— Пряность в хлеб? — Пафнутий покосился с подозрением. — Это по-каковски же?

— По-вкусному. Нюхай.

Пафнутий понюхал толчёный кориандр, и суровая бровь его дрогнула.

— Квасом пахнет… и мёдом будто.

— То ли ещё будет. Теперь кипяток. Лей, Митрофан, не бойся, тонко лей, а я мешаю… — Крутой вар пошёл в муку, и кадка задышала хлебным паром, с пряной ноткой. Я работал веслом, разбивая комья. — Видишь, что делается? Мука заваривается. Была сырой — становится клейкой, гладкой, вот такой, гляди… Это первый шаг, тут силы никакой нет, тут простое тепло.

— Как клейстер на кисель, — кивнул Пафнутий. — Знамо.

— Он и есть. А теперь — главное, ради чего всё. — Я отставил весло. — Трогай кадку. Горячо?

— Знамо, горячо, кипятком же…

— Вот. Сейчас в эту гущу солод пускать нельзя, а то сварится его сила, как яйцо, и всё насмарку. Ждём. Остывать будет — пробуй рукой. Нам нужно тепло, какое рука терпит, но еле-еле. Как банный полок, на котором сидеть можно, а лежать уже подумаешь. Понял меру?

— Понял… — Пафнутий приложил ладонь к клёпке и держал, прислушиваясь. — Хитро. А ежели упустить? Остынет ниже?

— Тогда сила заснёт, не проснувшись, и к утру получишь кислый клейстер. Упускать нельзя, перегревать нельзя. Потому у этого хлеба и не будет случайных пекарей, отец Пафнутий. Только внимательные.

Старик посмотрел на меня внимательным взглядом, и в этом взгляде я прочёл то, что мне было нужно. Задело его — задело за ремесло и никакой обиды уже нет. Такие, как он, живут за это «только внимательные».

Ждали остывания долго, и поварня, как всякая кухня в ожидании, занялась трёпом.

Гришка припал к молодым трапезникам. Он выяснил, что стриженого с оттопыренными ушами зовут брат Митрофан, что послушник он второй год, а до того был подпаском, и теперь методично выпытывал главное:

— А чего у вас хлеб только кислый? Вам сладкого нельзя, что ли?

— Отчего ж нельзя. В праздник можно.

— А почему тогда не печёте?

— Дак… не умеем, — честно сказал Митрофан.

— Во-о. — Гришка поднял палец, точь-в-точь как я. — А говоришь — нельзя. Ты запоминай сегодня, Митрофан, тебе повезло. Нас вон Папка учит, а он знаешь кто? Он у Князя первый повар. Его убить хотели — не убили. Утопить хотели — не утоп.

— Свят-свят, — сказал Митрофан с уважением.

— Гришка, — окликнул я, — не пугай братию.

— Я не пугаю, я житие рассказываю!

Иларион у стены хмыкнул в бороду. Старец давно должен был уйти — час поздний, годы не те, — но сидел, грел руки о кружку сбитня, которую ему принёс Матвей, и следил за поварнёй по-хозяйски. Я подсел к нему, пока заварка остывала.

— Не спится, отче?

— На старости сон короток, внучек, а зрелище длинное. — Он кивнул на кадку. — Погляди на Пафнутия-то.

Хлебодар стоял над кадкой и держал ладонь на клёпке. Старый мастер осваивал новую меру, прикладывал её к своему опыту и находил ей место.

— Упрямей его в подворье нет никого, — сказал Иларион негромко. — Я его тридцать лет знаю. Он отца эконома пережил, двух келарей и одну попытку перевести его на просфоры. Если этот примет твой хлеб — примет вся Церковь, и учить дальше будет он, тебя не спросив. Ты за тем его и цеплял, за гордыню? «Скучный хлеб», ишь.

— За неё, отче. Гордыня мастера — лучший ученик на свете. Она не выучиться не может.

— Гордыня — грех, — сказал Иларион и отхлебнул сбитня. — Но грех рабочий, тут ты прав… Ты вот что мне скажи, внучек, пока братия не слышит. Хлеб этот твой — я ведь верно посчитал? Рожь своя, солод свой, печи в каждой обители. Ежели каждая епархия станет печь и продавать…

— Верно посчитал, отче. До монетки.

— И отдаёшь. Церкви. Даром. — Старец повернул ко мне сухую голову, и глаза его в свете печи были совсем не стариковские. — Имя монастырское, слава монастырская, серебро монастырское. Я тебя, внучек, знаю, ты дважды гривну не уронишь. Где твоя корысть?

— На Совете, отче. И после Совета. — Я смотрел на кадку, над которой колдовал Пафнутий. — Скоро настанет время, когда белый хлеб в этой державе будет стоить дороже серебра, — не спрашивай, узнаешь на Совете. И в это время по всему Северу должен печься дешёвый честный хлеб, до которого не дотянутся ни перекупщики, ни чужие руки. Никто, кроме Церкви, такую сеть не удержит. Вот моя корысть: чтобы города не взбунтовались голодными. Она же и ваша, если подумать.

Иларион молчал долго. Потом проговорил, глядя в кружку:

— Знаешь, внучек, за что я тебя тогда, зимой, из княжеской петли вытащил? Думал — за рецепт от чахотки. Потом думал — за лечебницу. А нынче гляжу… — он усмехнулся сухо, — нынче гляжу и понимаю: чуйка. Простая стариковская чуйка на людей, через которых Господь работает. Ну да ладно, будет с тебя, а то возгордишься… Э, гляди — дозрело, кажись!

— Боярин! — Пафнутий звал от кадки, не снимая ладони с клёпки. — Глянь! Тепло — вот оно самое, как ты сказал: терпит рука, но еле! Пора?

Я подошёл, приложил руку. Проверять было почти незачем — по одному лицу хлебодара было ясно, что меру он взял, — но ритуал есть ритуал.

— Пора. Солод — и мешай, отец Пафнутий. Твоя кадка, твоя рука.

Солод пошёл в заварку, весло заходило,