Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

«Савва. Жив, цел, пишу своей волей. Тому порука — Никишка, который письмо принёс и слово, что он скажет тебе с глазу на глаз. Розыск сворачивай тихо. С людьми у которых я гощу, не воевать, они мне теперь свои. Никишке верь во всём, он проводник. С ним пришли ко мне бруски пайка с третьей телеги и короб костяной смолы тоже. Людей дай немного. Много тут не нужно. Остальным стоять при обозе и ждать. Первуше: пока никого не искать — будет работа тоньше. Грише скажи, что я скоро. В.»

Я перечитал. Все написано как надо без лишнего. Паёк и смола — это откорм для сотни душ, которого не даст никакой лес. Корневища дают сытость, но не силу, а этим людям нужна сила, и нужна быстро. Костяная смола была ровно тем, что лечит истощение: кусок в кипяток — и наваристый бульон, поднимающий хоть раненого, хоть голодного. Знал бы Матвей тогда, кого ею придётся поднимать.

— Готово? — Силантий подошёл неслышно, по своей ловчей привычке. За ним, спотыкаясь спросонья, брёл Никишка — взъерошенный, с мешком через плечо, и по лицу его гуляли вперемешку страх и гордость.

— Готово. — Я свернул бересту трубкой. — Садись, Никишка. Слушай и запоминай, повторять будешь, пока от зубов не отскочит.

Никишка сел напротив, положил руки на колени и приготовился запоминать так старательно, что у него взмок лоб.

— Первое: кому отдавать письмо. Письмо отдашь только двоим — либо Савве. Мужик такой седой, широкий, борода с проседью. Он старший из монашьего воинства. Либо Первуше. Он жилистый, тихий и выглядит очень опасно. Никому больше не отдавать. Спросят чужие — говори: велено в руки Савве, и стой на этом столбом. Если станут отнимать — угрожай его именем или старца Илариона.

— Савве или Первуше, — повторил Никишка. — Столбом.

— Второе: что сказать ртом, до письма. Подойдёшь — тебя схватят, это ничего, не бойся и не беги. Скажешь так: внучек по деду скучает, но придётся задержаться. Прочти письмо. Парень свой. — я наклонился ближе, — А еще скажи, что каша любит, когда с ней разговаривают. Это если Первушу встретишь.

Никишка моргнул.

— Чего любит?..

— Каша. Любит. Когда с ней разговаривают. — Я произнёс фразу медленно. — Тебе понимать не надо, надо сказать точно. Первуша эти слова слышал от меня у костра, при всём конвое, и знает, что чужой такого не выдумает, а под ножом я такую чушь выдавать не стал бы. Скажешь их — и тебя перестанут держать за разбойника. Ну-ка.

— Каша любит… когда с ней разговаривают, — старательно выговорил Никишка и посмотрел на меня с глубоким сомнением в моём рассудке. — Боярин, а она вправду любит?

— Вправду. Потом покажу. Третье…

Я гонял его по вести полчаса, пока он всё не запомнил. Дорогу Силантий рассказал ему сам, по-своему, приметами, из которых я не понял и половины. По солнцу до сухой гривы, от гривы падью до горелого выворотня, там ручьём.

Когда закончили, из темноты вышел Ждан. Он был уже на ногах и по тому, как он встал рядом с Никишкой, всё было ясно без слов.

— Возьми меня вторым, боярин. Вдвоём надёжнее. Я дорогу к тракту лучше его знаю, я…

— Ты дырку в боку лечи, — сказал я. — Через болота бегом спешить придётся. Рана разойдётся на первой же гати, и Никишке придётся выбирать: весть нести или тебя тащить. Нет так не пойдёт.

— Да зажило уже!..

— Ждан. — Я посмотрел на него, и парень увял. — Твоя работа будет здесь, и работы этой — на десятерых. А должок отдашь по-другому: будешь ходить за матерью Никишки, я видел, она кашляет. Отвар я сварю, поить будешь ты. Уговор?

Ждан посопел. Кивнул. Уговор был из тех, от которых не отказываются.

Провожали Никишку до края поляны. Он поправил мешок, где лежала береста, завёрнутая в тряпицу, оглянулся на тёмные землянки — и шагнул в лес. Пару мгновений его ещё было слышно. Потом лес закрылся за ним, сомкнув ветви.

— Дойдёт, — сказал Силантий рядом. Не мне сказал, себе.

— Дойдёт, — согласился я. — А мы пока сделаем так, чтобы к его возвращению эта деревня была живая. Буди меня с рассветом, Силантий. Пойдём смотреть, чем богаты ваши болота.

С рассветом выселки узнали, что новая жизнь начинается не с указа, а с построения.

Я вышел из отведённой мне землянки, когда солнце ещё путалось в ельнике, и обнаружил у кострища делегацию: Силантий, Митяй, Гордей и десятка полтора мужиков из тех, что несли меня через болота. Стояли они неровным полукругом и смотрели на меня так, как новички смотрят на шефа в первое утро. С готовностью и без малейшего понимания, что сейчас будет.

А ещё раньше всех пришли двое чужих. То есть своих — но не из тех пятнадцати.

Они сидели у огня, серые от усталости, и хлебали вчерашнюю похлёбку так, что ложки гнулись. Двое из второй группы, из тех двух с половиной десятков, что уходили с тракта врассыпную. Митяй уже успел их расспросить и пересказывал мне вполголоса:

— Кружили, говорят. На прямых тропах не пройти. У Гремячего брода застава, на сухом берегу разъезды, по деревням чужие люди ходят, всех расспрашивают. Онисим божится. Говорит монахи с мечами весь край подняли. Остальные наши тоже кружат, идут помалу, кто откуда. Эти двое первые, самые ходкие.

— Заставы, разъезды, расспросы. — Я кивнул. Савва работал ровно так, как я и рассказывал вчера в землянке. — Ничего. Никишка уже в пути, день-два — и это начнёт работать на нас. А пока у нас дело важнее. Силантий! Веди. Посмотрим, что вокруг деревни.

— Чего смотреть-то? — не понял Силантий. — Болота вокруг. Мох да вода.

— Вот и поглядим на ваши мох да воду. Все, кто на ногах, — за мной. Учиться будете.

Пошли гурьбой — мужики, десяток женщин, за женщинами увязалась ребятня во главе с Ерошкой, и отгонять я никого не стал.

Я шёл медленно, кругом, забирая от землянок широкой дугой, и смотрел.

Лес горел.

Для них — голый апрельский лес, мох да вода. Для меня — витрина, и с каждым шагом на ней зажигались новые огни. Я просто останавливался и указывал.

— Вот. — сделал затёс топором на ольхе у мокрой ложбины. — Видите палки с бурыми шишками? Рогоз. Под ним в грязи корень. Копать весь, тут его много и хватит надолго. Дальше идём.