Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

положено, — сказал я, срезая гриб. — По низинам да по сырости, где их любой дурак соберёт. А я смотрю не на землю, я на солнце смотрю. Видишь выворотень? Солнце в него бьёт, ствол греется, как печка, а под корнями влага с зимы осталась. Никто в здравом уме тут гриб искать не станет, а для него тут парник. Наука простая.

— А брусничник?

— Та же наука. Вы её по открытым полянам ищете, где её ещё с осени медведи да птицы обобрали. А этот куст под густым валежником зимовал, его и не видно было. Брусничник лист не сбрасывает, под опадом всю зиму зелёный стоит, разгреби да возьми. Меня этому старики учили, Никишка. Долго учили и за подзатыльники.

— Это ж выходит… — Никишка аж остановился от размаха мысли. — Выходит, оно всё тут лежит, только глядеть надо не как привык, а с умом?

— Выходит, так.

— А научиться можно? Ну… чтоб самому?

— Можно, — сказал я. — Главное головой думать, а не только на приметы опираться. При мне с голоду помереть я никому не дам.

Никишка притих и до самого вечера что-то в себе перекатывал.

Шли весь день. Утром меня ещё вели. К полудню — сопровождали. А под вечер Силантий, прикинув что-то в уме, покосился на меня и спросил хмуро:

— Впереди ручей. Найдётся там чего… по твоей части?

— При ручье всегда найдётся, — кивнул я. — Веди к воде.

Вот так. Пленник, у которого старшой спрашивает одобрения на ночёвку. Верёвку на меня в тот вечер надевали уже со смущением, и узел Силантий затянул такой, что при желании я вывернулся бы за минуту. Мы оба это знали. И оба молчали.

Ужин был богаче вчерашнего. Вода в ручье стояла весенняя, шальная и мутная, но я развернул Систему и разглядел на дне, под размытыми корнями старой ольхи, три тусклых серебристых пятна. Сонная рыба стояла в яме, пережидая течение. Я сказал Никишке вырезать самодельную острогу, подвёл к обрыву и велел бить. Он посмотрел на меня как на умалишённого — в мутной бурлящей жиже не было видно ни зги. Но ударил наугад, ровно туда, куда я ткнул пальцем. И вытащил весеннего налима. А со второго удара — ещё одного. Мужики смотрели на меня уже не просто с уважением, а с суеверным трепетом.

Я спокойно почистил добычу и сварил уху на корневищах. Дар потянулся в руки сам, окно мигнуло привычным «Восстановление сил». Лагерь ел, болтал и оттаивал. Кто-то даже затянул было песню, но осёкся: не по чину вроде, при их-то деле разбойничьем. Дело это висело над лагерем и портило людям сытый вечер. Ну и пусть висит, решил я. До завтра.

Вышли к выселкам на исходе второго дня.

Сначала потянуло жидким, бедным дымом сырых дров. Потом подала голос собака и смолкла на окрике. Лес расступился, и на пологом склоне у ручья открылись выселки: десятка три землянок и полуземлянок, вросших в склон, пара срубов без крыш, забор из жердей от зверя. Ряды вскопанных грядок по прогалинам, и вешалки, на которых сохло что-то бурое. Кора, понял я. Они сушили кору.

А потом нас увидели, и выселки высыпали навстречу.

Бабы в платках до глаз. Старики. И дети — много детей, куда больше, чем я ждал.

Я смотрел на них, и внутри у меня холодело. Дети были прозрачные. Ручки-палочки торчали из рукавов, а животы под рубахами были круглые, надутые. Я знал этот страшный обман, когда голодное тело пухнет, будто сытое. Лица бледные до восковой желтизны, губы в трещинах, у которых по углам запеклись заеды. Двое или трое старших держали на руках младших. Младшие не вертелись, не капризничали — висели тихо, экономя силы, словно больные.

И никто из них не глядел на пришедших мужиков. Ни на отцов, ни на связанного чужака.

Они все смотрели на заплечные мешки. На мешки, в которых мы несли остатки корневищ и рыбу. Один малец, лет пяти, потянул носом воздух — от мешков пахло варёным, — сглотнул. Кадычок дёрнулся на тонкой шее. Он не попросил. Только сглотнул ещё раз и продолжал смотреть.

За две жизни я видел много голода. Такого — не видел ни разу.

Толпа загудела. Они увидели волокушу со Жданом, к нему кинулась простоволосая женщина, запричитала. Потом разглядели меня.

Я шёл сквозь этот строй взглядов, и Система, непрошенно и услужливо подсвечивала мне то, от чего сводило челюсть. Пустота была везде. Ни одного тёплого пятна съестного на всех выселках — только тусклая россыпь в одной землянке, должно быть, последний семенной запас, который не тронут, потому что тронуть его — значит умереть не весной, так осенью.

Народ расступался, и из этого коридора навстречу нам вышел высокий, костистый старик, с белой бородой до пояса и глазами такими светлыми, что казались слепыми. Он опирался на посох, но спину держал прямо. Толпа стихла за его плечами сама.

Старик посмотрел на волокушу. На мужиков. На меня — взглядом, от которого ничего хорошего ждать не приходилось. И я видел, как с каждым мигом этого осмотра лицо его тяжелеет, потому что он уже всё посчитал. Живой боярин на выселках — это провал, беда и вопрос без хорошего ответа, всё в одном человеке.

— Силантий, — сказал он негромко. — Ко мне. Один.

— Пахом, тут вишь какое дело…

— Вижу я, какое дело. Вся деревня видит. — Старик повернулся. — Потому и говорю: один.

Они ушли к дальней землянке. Меня оставили посреди выселок — под доглядом Гордея с рогатиной, которую тот держал так, будто извинялся за неё.

Я стоял и смотрел на этих людей, пока два старика за земляной стеной решают, жить мне или нет. По уму полагалось бы прикидывать пути отхода, слушать, считать шаги до леса.

Но я смотрел на детей и мне вдруг стало плевать на то что они там надумают, на всю эту возню и все остальное.

Потому что дети подошли ближе к мешкам, которые мужики сложили у крайней землянки и стояли поодаль кольцом, глядя на дерюгу, за которой пахло варёными корневищами. Тот малец с тонкой шеей оказался ближе всех. Он держал за руку девчонку ещё меньше себя и что-то шептал ей, не отрывая глаз от мешков, — а она кивала, серьёзно, по-взрослому, и тоже не отрывала.

Гордей проследил мой взгляд и отвернулся. Рогатина в его руках опустилась совсем.

— Ты это, боярин… — глухо сказал он, глядя в сторону. — Ты не серчай на них. Не побираются они, приучены. Стоят просто.

— Вижу, что стоят, — сказал я. — Гордей. В