Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Сделаем, Наместница! — гаркнули из толпы, и площадь засмеялась, довольная, и рёв поднялся по новой.

Я стоял на полшага позади и смотрел на её спину. На выпрямленную спину моей Вари, которая только что вынесла первое решение. Быстро, по делу, и так, что обе стороны ушли довольными.

Зотова была права во всём.

Вечером, когда площадь разошлась и дом угомонился, я нашёл её на заднем крыльце. Варя сидела на ступеньке и смотрела на печать, лежащую в ладонях, как смотрят на птицу, которая села и не улетает.

Я сел рядом. Помолчали.

— Ты это давно решил, — сказала она наконец.

— Давно.

— И не сказал.

— Скажи я заранее — ты бы неделю не спала и придумала сто причин, почему не справишься. А так у тебя было полминуты на страх. Полминуты ты выдержала, я видел.

Варя криво, в сторону, но усмехнулась.

— Хитрый ты, Веверин. Все говорят — хитрый, а я всё забываю. — Она повертела печать. — А если я тут всё… ну… не так сделаю? Пока тебя нет?

— Сделаешь не так — переделаешь. Хозяйство прощает ошибки, если их чинить, а чинить ты умеешь лучше всех, кого я знаю. — Я поднялся. — И ещё, Варь. Я вернусь.

Она подняла голову. В темноте я не видел её глаз, только светлое пятно лица.

— Все так говорят, когда уезжают.

— Все — не знаю. Я — вернусь. У меня тут… — я поискал слово, не нашёл того, которое можно сказать сейчас, и взял другое, честное: — У меня тут всё.

Варя молчала долго. Потом встала, одёрнула передник — жест, за которым она прятала всё на свете, — и сказала своим обычным, ворчливым, домашним голосом:

— Иди спать, боярин. Подъём до света, а ты вечно копаешься.

Но у самой двери, уже взявшись за ручку, она обернулась. И светло улыбнулась мне без всякого страха.

Спать в доме этой ночью не собирался никто, и я даже не пытался никого загнать.

Кухня горела всеми свечами. Варя с Машей пекли подорожники — стопки лепёшек росли на столе с такой скоростью, будто мы уезжали не на месяц, а на войну лет на пять. Тимка в десятый раз перебирал свой дорожный мешок. Лёшка с Федькой канючили у Матвея, чтобы тот привёз им столичных ножей, и Матвей терпеливо кивал, продолжая точить свои. Сёмка с Петькой играли с Гришкой в столицу: Гришка изображал, как будет кланяться Князю, и поклоны выходили такие, что Антон подавился пирогом.

— Не так кланяются! — учил Петька. — Ниже надо!

— Это смердам ниже, — важно отвечал Гришка. — А я боярин. Мне вот столько хватит.

И показывал кивок в полтора пальца глубиной. Кухня легла от хохота.

Я сидел в углу со взваром и смотрел на это, стараясь запомнить целиком: свет, гвалт, запах подорожников, Варину спину у печи. Через месяц вернусь — а всё равно запоминал, впрок, про запас. Привычка человека, который однажды уже потерял одну жизнь целиком и знает, что они кончаются без предупреждения.

Макар подошёл, когда народ начал расползаться по койкам. Сел рядом, помолчал по своему обыкновению. Я ждал.

— Я про книгу, — сказал он наконец. — Про метрику. Ты спрашивал.

— Спрашивал.

— Я ещё думаю. — Он смотрел прямо перед собой. — Ты не серчай. Это не потому, что я не ваш. Я ваш. Просто дед мне снится. Стоит у своей печи и молчит. Я так понимаю: пока молчит — не решил он там у себя. Ну и я не решил.

— Значит, думай, пока не решите оба, — сказал я. — Книга не сгорит, Макар. И место твоё в ней не остынет.

Он кивнул, посидел ещё минуту и ушёл спать. Разговор был закончен, и оба мы знали, что вернёмся к нему, когда придёт срок.

Подъём был до света, как Варя и обещала.

Обоз выводили в синих сумерках, при факелах. Восемь телег вытянулись по улице, головные владычники Саввы уже сидели в сёдлах, разъезд Оболенского ушёл вперёд ещё затемно. Пацаны грузились по-походному: Матвей с Макаром на вторую телегу, Тимка на пятую, к своим коробам, Гришку я взял к себе, на головную, и он немедленно устроил из мешков наблюдательный пункт.

А Слободка не спала.

Люди выходили из домов в рассветной мгле, выстраивались вдоль улицы и стояли молча, потому что орать в такой час совестно, а не проводить нельзя. Сидор у своей кузни поклонился в пояс. Бабки от колодца крестили обоз вслед, каждую телегу отдельно. Угрюмый со своими стоял у выезда на тракт, и когда головная телега поравнялась с ним, он коротко бросил:

— Не задерживайся там, рыжий. Без тебя скучно.

На крыльце трактира, под вывеской с виверной, стояли свои. Варя — прямая, в наброшенном платке, с печатью на поясе, уже на поясе, отметил я. Рядом Маша, зарёванная и гордая. Лёшка, Федька, Сёмка, Петька, Сенька, Антон — вся орава, непривычно тихая.

Я не стал устраивать долгого прощания. Всё было сказано вчера, а что не сказано — тому дозревать. Просто поднял руку с телеги. Варя подняла свою.

Так и разъехались: я вперёд, она — выше, на крыльце, с моей печатью на поясе, и последнее, что я видел, обернувшись у поворота, — как она стоит, не уходя, маленькая и прямая под тёмной вывеской, и первый солнечный луч зажигает над ней голову виверны.

Обоз выкатился за городские ворота.

Подсохший, накатанный тракт лежал впереди, ныряющий в перелески. Утро вставало ясное с пением птиц. Гришка на мешках крутил головой во все стороны, Савва ехал рядом стремя в стремя, телеги поскрипывали ровно, по-рабочему.

Семь дней пути.

— Саш, — Гришка выбрался из своего гнезда и пристроился под бок. — А столица какая? Больше нашего города?

— Больше.

— А арена там есть?

— Там, брат, вся жизнь — арена.

Гришка обдумал это, кивнул с видом человека, которому всё ясно, и завозился, устраиваясь.

— Ну и ладно, — сказал он сонно. — Мы на аренах не проигрываем.

Я усмехнулся и тронул вожжи. Обоз набирал ход, Слободка таяла за спиной, и впереди, за перелесками ждала столица со всем своим болотом и золотым дном.

Мы на аренах не проигрываем. Запомним, Гришка.

Проверим.

Глава 7

Первые два дня тракт был добрым.

Дорога подсохла ровно настолько, чтобы держать колесо и не пылить. Обоз шёл ходко, вёрст по тридцать в день, как Савва и обещал. Перелески сменялись полями, поля — деревнями, где нас провожали взглядами от заборов: восемь крытых телег и двадцать пять оружных — не каждый день такое катит мимо.

Походный порядок