Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

приказчиков, учётчиков, мастеров. Где вы их возьмёте? Их нет. Их никто никогда здесь не растил. — Веверин повернулся и повёл рукой. — И поэтому последнее слово сегодня — не моё. Аглая Павловна. Прошу.

Зотова поднялась, неторопливо расправив платье, и мужики посмотрели на неё во все глаза.

— Господа. — Зотова оглядела стол. — Я в этом зале первая женщина, и, полагаю, у половины из вас от этого изжога. Терпите. Дальше будет хуже: я пришла говорить про ваших детей.

Лыков издал неопределённый звук. Зотова даже не повернула головы.

— Александр Владимирович сказал, что вам понадобится сотня грамотных людей. Он ошибся. — Она выдержала паузу. — Понадобится больше. Я считала со своей стороны: на одни только склады с перевалкой нужны учётчики в каждую смену. На мануфактуры — мастера, умеющие прочесть роспись и записать расход. На обозы — приказчики, которых не обманет ни возчик, ни таможня. Прибавьте моё дело, о котором скажу позже. Теперь оглянитесь и скажите честно. Сколько человек в этом городе умеют бегло писать и считать? Не на пальцах или бирках — на бумаге, так, чтобы книгу можно было проверить?

Молчание было красноречивым. Вершинин прикинул про себя и поморщился. Своих грамотных приказчиков он растил годами и перекупал у соседей, и каждый стоил как хороший конь.

— Вот. — Зотова кивнула. — Грамотный работник в этом городе — редкость и роскошь. А вы затеяли дело, которое на редкости и роскоши не поедет. Ему нужен поток. Поэтому слушайте, что уже делается, — не что предлагается, господа, а что делается. Городская школа, которую строят на белозёровское серебро, достраивается под моим приглядом. Учителей я нанимаю. Здешних знаю наперечёт, за остальными послано в столицу. Учить будем грамоте, счёту, ведению книг — не богословию, для того есть церковные школы, и отче подтвердит, что мы друг другу не мешаем.

— Не мешаете, — уронил Иларион. — Душу спасать — наше. Сметы сводить — ваше.

— Благодарю. Первый набор — по осени. Через три года вы получите первых выученных, через пять — поток. — Зотова сложила руки. — А теперь то, ради чего я терплю вашу изжогу, господа. Школе нужны деньги на содержание, и брать я их буду с вас. Каждый торговый дом, что вкладывается в новое дело, отчисляет на школу долю — малую, вы её не заметите. Взамен ваши дети и дети ваших людей учатся первыми, а выученные идут работать к тем, кто платил. Вы не жертвуете, купцы. Вы заказываете себе работников на десять лет вперёд. Кто понял выгоду — подходите после заседания. Кто не понял — подходите тоже, объясню медленно.

Она села. Секунду зал молчал, потом Елизаров хохотнул в бороду, за ним заулыбался Михаил Игнатьевич, и по столу прокатился тот особый смешок, которым торговые люди встречают наглость, когда она им выгодна.

— И последнее от меня, — Зотова подняла палец, не вставая. — Чтобы два раза не подниматься. Столица и заморские гости повезут отсюда не только съестное. Я открываю в городе швейное дело. Большое. Какое — увидите к зиме, а пока запомните одно: серебро из столицы можно тянуть не только через желудок. Через тщеславие оно идёт даже охотнее.

— Это как? — не выдержал Жилин.

— А вот так, Ростислав Митрич. — Зотова посмотрела на него с ласковой жалостью. — Ты свой охабень сколько лет носишь? Вот. А будешь заказывать новый каждый год и радоваться. Всё, у меня закончено.

Зал грохнул. Смеялись уже свободно, по-своему, и Вершинин отметил про себя момент, который стоил всего заседания: мужской зал принял женщину за одну речь, потому что говорила она на единственном языке, который здесь понимали без перевода.

— Ну и я добавлю, чтобы никто не думал, будто мы вас в омут первыми толкаем. — Святозар поднялся, огладил бороду. — Соколовы в этом деле не словами. Я третьего дня отправил гонца своему управляющему. Сыроварни расширяем, погреба под вызревание закладываем новые, стада скупаем уже сейчас, пока цена не поднялась. К слову, купцы, — старый князь прищурился, — цена поднимется. Как только по державе поймут, куда ветер дует, всё, о чём мы тут говорили, подорожает вдвое: скот, лес, железо, руки. Кто вложится этим месяцем — возьмёт по нынешней цене. Кто будет чесать бороду до зимы — заплатит вдвое и встанет в конец очереди. Я своё сказал.

И Вершинин увидел, как по столу прошла последняя, решающая волна. Простая, честная купеческая жадность, которая доделала за Веверина всё, чего не доделали доводы. Соседи уже вкладываются, цена уйдёт, опоздавший платит вдвое. Лыков засопел и полез за своим грифелем. Кузьмин с Савельевым сдвинули головы. Щукин в углу возобновил счёт с удвоенной скоростью.

— Тогда по рукам, господа. — Веверин хлопнул ладонью по столу, несильно, но зал услышал. — Порядок такой: седмица на роспись — кто во что входит и какой долей. Бумаги ведёт Михаил Игнатьевич, споры решает Совет, стряпчие отца Илариона оформят монастырскую долю. Я до отъезда успею посмотреть роспись и оставлю свои требования по товару: что, какого качества и к какому сроку. А вернусь из столицы, — он улыбнулся той самой улыбкой, — с заказами. Готовьте бочки.

Заседание кончилось, но расходиться никто не спешил. Зал разбился на кучки: Елизаров тряс руку Илариону, что-то жарко доказывая про луга; Зотову обступили — Вершинин не поверил глазам — трое купцов разом, и Лыков среди них; Михаил Игнатьевич уже разложил бумагу и записывал за Ярославом.

Вершинин отошёл к своему окну.

Внизу шумела площадь, всё так же тянулись обозы, и город жил, ещё не зная, что четверть часа назад в этом зале ему переменили судьбу. Вершинин смотрел на крыши и складывал в голове итог.

Он собирался сегодня утвердить смету на дубовую лежку под склады. Вместо этого он входит в дело, которое связало город, деревню, Церковь и князей в одну машину, и машина эта задумана под рынки, которых он никогда не видел. Полчаса назад он считал себя человеком, который вложился в Веверина. Теперь он понимал, что всё наоборот: это Веверин вложил их всех в своё дело. И страшнее всего было то, что каждый ингредиент был счастлив.

За спиной, в гуле голосов, слышался голос рыжего — тот уже что-то втолковывал Сомову про гончарный ряд.

Океан, вспомнил Вершинин. Полмесяца назад это было красивое слово.

Сегодня он стоял у окна и слышал прибой.

Глава 6

Пятый день город учился жить тихо, и получалось у него плохо.

Тяжеловесы разъехались один за другим, в три дня, и каждый отъезд Слободка провожала как маленький праздник.