Шеф с системой. Новый вызов - Тимофей Афаэль

— Ворота в стене, — повторил он. — Складно говоришь, повар. Ты всегда складно говоришь, в этом твоя сила и твоя опасность. — Он опёрся о стол и поднялся, сухой и прямой. — Вот что я вам скажу, миряне. Сеть ты закинул такую, Веверин, что мне одному её не вытянуть. Ты зовёшь Церковь за стол, где перекраивают державу. Такое не решает казначей, даже с полком и золотом. Такое решает Патриарх.

Он оправил рясу.

— Я пойду к Феофану. Сегодня же, засветло. Перескажу ему всё, слово в слово, и молчание твоё, внучек, не нарушу: Феофан — это Церковь, а уговор был про чужих. — В сухих глазах старца мелькнуло что-то, что у другого человека я назвал бы азартом. — Готовься к тому, что тебя позовут. Разговор будет долгим, и сбитнем ты не отделаешься.

Он благословил стол коротким привычным жестом и пошёл к дверям, стуча посохом. У порога обернулся.

— Триста лет, — сказал он. — А репу, вон, тоже триста лет варили. Пока один рыжий не пришёл.

Дверь закрылась. Святозар выдохнул, потянулся через стол и хлопнул меня по плечу так.

— Ну, Саш, — сказал он с широкой ухмылкой. — Поздравляю. Ты только что расколол самый старый монолит Севера. Пошла трещина, пошла, я слышал, как хрустнуло.

— Рано радуетесь. — Я смотрел на закрытую дверь. — Феофан может и отказать.

— Может. — Святозар взял пирожок, оглядел его и откусил половину. — Только я Илариона знаю. Когда этот старик говорит «я иду к Патриарху», это значит, что для себя он уже всё решил. Теперь он едет не спрашивать. Он едет убеждать. Ну а пока слушай что там в столице…

Глава 5

Илья Петрович Вершинин пришёл в Ратушу за час до срока и теперь стоял у окна, глядя на площадь.

Площадь было не узнать. Ещё полгода назад в этот час по ней ходили покупатели, стояли лотки и все было чинно да благородно, а нынче внизу кипела жизнь. Обозы тянулись к ярмарочным рядам, приезжие торговцы ругались за места, у весовой стояла очередь. Через площадь протолкался караван с рыбой, за ним — телеги с досками на новую стройку. Город шумел, как весенняя река, и Вершинин, сорок восемь лет проживший в этом городе, всё никак не мог привыкнуть к новому звуку.

Океан, вспомнил он. Открыть шлюзы и впустить океан.

Совсем недавно это звучало красиво и страшно. Лыков орал, что разоримся. Не разорились. Приезжих купцов стало втрое, пошлины упали, а сборы выросли, и этот фокус Вершинин до сих пор объяснял себе с трудом, хотя цифры лежали у него в книгах и врать не умели. Меньше с каждого — больше со всех. Простая арифметика, до которой город не мог додуматься, пока не пришёл повар и не перевернул стол.

За спиной шумел зал. Совет собирался.

— … а я говорю, не пойдёт столица на новые ряды! — Лыков уже с кем-то спорил, по голосу — с Жилиным. — Куда им столько? Совет отгуляют и разъедутся!

— А обозы почему тогда неделю как вздорожали? — скрипел Жилин. — Возчики цену ломят, будто овёс золотой. Что-то грядёт, Савва, помяни моё слово.

— Соль вздорожала, вот что грядёт, — влез Сомов, промокая лоб. — Мой приказчик вчера с южных рядов пришёл. Говорит соли мало, гости южные чего-то не едут. К осеннему забою, говорит, ещё подымется. Не к добру.

— Всегда у тебя не к добру, Игнат. Ты когда женился, тоже говорил — не к добру.

— И оказался прав!

Зал грохнул. Вершинин слушал вполуха. Соль, обозы — рябь на воде, обычная весенняя лихорадка. Его занимало другое.

Веверин прислал записку: буду на заседании, приведу новых участников, разговор о будущем города. И всё. Ни имён, ни темы. Вершинин трижды перечитал и гадал, как гадал теперь весь стол за его спиной. Лыков ставил на столичных купцов. Жилин — на людей Демидова. Голицын из Совета Господ предполагал княжеских дьяков и на всякий случай надел лучшее.

Вершинин не ставил ни на что. Он успел выучить, что угадывать за этим парнем — пустое занятие. Веверин всякий раз приносил не то, что ждали, а то, после чего ждать начинали по-новому.

— Идут, — сказал от дверей Голицын.

Зал стих. Вершинин обернулся.

Двери распахнулись, и он начал считать входящих, и с каждым следующим счёт становился интереснее.

Первым шёл Веверин — в своём чёрном, стремительный, весёлый, что само по себе настораживало. За ним… Вершинин услышал, как за столом кто-то поперхнулся. За ним вошёл князь Святозар Соколов собственной персоной, а следом княжич Ярослав. Потом в дверях стукнул посох, и в зал вступил Иларион. Половина стола поднялась сама собой, без команды, на одном хребетном страхе. Следом вкатился Елизаров, сияющий и румяный. А последней…

Последней вошла Аглая Зотова.

Вершинин посмотрел на Лыкова. У мехового короля отвисла челюсть, и Вершинин его понимал. Женщина в зале Ратуши за много лет первая. Аглая Павловна прошла к столу спокойно, как к себе в гостиную.

Князья. Церковь. Винный король. Богатейшая вдова города. Вершинин сложил это в голове, и внутри у него тихо щёлкнуло.

Такой состав не приводят обсуждать склады. Такой состав приводят, когда собираются двигать деньги, каких этот зал ещё не видел.

— Господа! — Веверин дошёл до середины зала и развернулся, и улыбка у него была та самая, от которой Вершинин научился внутренне собираться. — Вижу, все в сборе, все здоровы, Савва Игнатьич вон даже рот открыл для приветствия. Не закрывай пока, Савва, он тебе сегодня ещё понадобится — орать.

По залу прошёл нервный смешок.

— Рассаживайте гостей, Илья Петрович, — Веверин уже двигал стулья сам, не дожидаясь. — Разговор у нас будет громкий, долгий и, обещаю, самый прибыльный в истории этой Ратуши. Только сперва один вопрос, для разогрева.

Он упёрся ладонями в стол и обвёл купцов взглядом.

— Кто-нибудь из вас, богатеев, может мне сказать сколько бочек делает этот город за год?

Купцы переглянулись. Вопрос был из тех, от которых честный торговый человек теряется. Слишком простой, чтобы быть простым.

— Ну… — Жилин пошевелил пальцами. — Бондарей у нас концов пять… Тысячи полторы, должно быть. А тебе на что?

— На то, Ростислав Митрич, — Веверин выпрямился, — что через год их понадобится десять тысяч. И это я по-скромному считаю, натощак. Вот и вся повестка, господа. Садитесь ближе. Будем разбираться, где вы возьмёте ещё восемь с половиной тысяч бочек и почему это лучшая новость вашей жизни.

Расселись. Веверин к столу не сел — остался на ногах и заходил вдоль него,