Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

– Конечно.

– Ну тогда обойдемся без него. Бери Марусю и побежали.

Из тесного приемного покоя детского отделения вываливался длинный язык молчаливой очереди. Внутрь пускали только матерей с младенцами. Педиатр на месте оценивал состояние ребенка: кого-то немедленно забирали в реанимацию, некоторых отправляли домой, остальным говорили ждать на улице.

– А чего ждать-то? – спросила Ольга молодую женщину перед ними. Сверток у той в руках хрипел, как Маруська. – Почему не берут?

– Берут, но медленно. Отделение новорожденных, говорят, забито, реанимация тоже. Ищут места, кого-то сдвигают. Подготовят палату, тогда запускают сразу несколько.

– И долго стоите?

– Час двадцать уже.

Из приемного вышла заплаканная Юля с Маруськой на руках.

– Опять. – Она плечом утерла слезы со щеки. – Ждите, сказали, подойдет очередь – мы вас положим. В тот раз почти час ждали.

Ольга отошла от очереди на несколько шагов, на ходу вытаскивая из кармана джинсов телефон. Шевчук все же дал ей номер на случай, если понадобится что-то уточнить для интервью, но больная Маруська была куда важнее. Вызов дважды автоматически сбросился после долгих гудков, но Ольга решила звонить до упора.

– Алло?

– Алексей Иванович, это Ольга Потапова.

– Я занят, – холодно ответил он. – Перезвоните позднее. – И отключился.

Ольга набрала еще раз – он не взял, – и еще раз, и звонила до тех пор, пока снова не услышала в трубке его голос.

– Алексей Иванович, это срочно! У меня на руках умирающий младенец. А в приемном его не берут, таких, как он, там полтора десятка…

Он не отвечал, только шуршал в трубке эфир.

– Вы меня слышите?

– И чего вы хотите от меня? – Было слышно, что он куда-то шел и запыхался.

– Что тут непонятного?! У меня ребенок умирает! А я не могу его в больницу положить! Вам для этого тоже нужно разрешение от мэрии?

– Обратитесь в приемный покой. Там сделают все, что следует.

– Вы что, издеваетесь?! В приемном покое очередь! Если ребенок умрет сейчас на руках у матери, никакие инструкции вас не спасут!

Полминуты в трубке было слышно лишь его быстрое дыхание.

– Подойдите ко входу в детское отделение, – наконец ледяным тоном приказал он. – Это с другой стороны здания. Одна.

Металлическую дверь, выкрашенную в незапамятные времена в голубой, он открыл Ольге сам. Лица его было не разглядеть за медицинской маской, такую же он протянул Ольге. Еще сунул бахилы, хламиду из нетканого материала и шапочку на волосы.

– Куртку оставьте здесь, – распорядился он. – Бросьте вон хоть на перила.

Ольга послушно напялила поверх одежды прозрачно-синий халат.

Он пошел вперед, приложил к двери карточку-пропуск. Они оказались в душном коридоре отделения напротив входа в туалет. К нему вдоль серо-бежевой стены стояла очередь из десятка женщин в спортивных костюмах, халатах или пижамах. Некоторые тихо переговаривались, но, завидев главврача, замолчали, выпрямились. Лампы дневного света четко прорисовывали длинную кишку коридора. Вдоль обеих его стен тире из разномастных стульев прерывались точками стеклянных дверей, выкрашенных на две трети снизу белой краской. В одной из таких палат Ольга лежала когда-то с грудным Никиткой. Теперь в них, похоже, разместили только младенцев, а матери ютились в коридоре. Под стульями – пластиковыми, складными, деревянными, мягкими, – стоявшими к стенам боком, сложен был какой-то скарб. Кое-где на них сидели женщины: двое в разных частях коридора спали, положив головы на руки, сложенные на спинки стульев перед ними, другие смотрели в экраны телефонов. Воздух из коридора выкачали вместе со звуками: самым громким было гудение ламп под потолком. Женщины наклонялись близко друг к другу и переговаривались шепотом или вовсе молчали. Одна из закрашенных дверей была приоткрыта, Ольга чуть замедлила шаг, проходя, но увидела только спину медсестры: та пятилась и тянула за собой кувез. Три таких же кувеза стояли внутри у входа, но Ольга не разглядела, был в них кто-то или нет.

Шевчука она догнала у дверей, распахнутых в холл. Там на двух диванах вдоль одной из его стен расположились матери, кормившие грудью младенцев, еще три женщины кормили почти стоя, едва присев на подоконники двух окон без штор. Лучи жизнерадостного солнца, что било в окна за их спинами, сияли нимбами вокруг их силуэтов. Остальное пространство холла занимали раскладушки, поставленные рядами, на некоторых спали, укрытые покрывалами, еще несколько женщин. Стеклянная стена коридора напротив холла, тоже закрашенная почти до самого верха желтоватой краской, упиралась в другую распашную дверь, над которой алыми буквами горело: «Посторонним вход воспрещен!». Дверь открылась прямо на доктора, он придержал ее, и медсестра выкатила оттуда один за одним четыре кувеза. В каждом младенец с лицом мутно-бледным, как у Маруси, и с губами, сливающимися по цвету с лицом.

– Зоцкая, Куницына, Марлей, Гондарева! – выкрикнула медсестра. – Разбирайте на кормление.

Ближайшего к Ольге младенца подняли женские руки. Мать, не дыша, заглянула ему в лицо, потом бережно положила малыша на правую руку вдоль предплечья, а левой стала торопливо расстегивать пуговицы на груди.

За служебной дверью в нешироком простенке у входа в отделение интенсивной терапии и реанимации тоже стояли два кувеза с младенцами. Восковые лица их окаменели, руки слишком прямо лежали вдоль крохотных тел, неестественно расслабленные ноги не двигались. Воздух стал сухим и острым, ожег Ольге глаза и впился в горло. Медсестра из реанимации, подойдя, накрыла обоих младенцев с головой пеленками. Откуда-то появилась высокая пожилая женщина в медицинском халате, они с главврачом молча обменялись быстрыми взглядами. Женщина чуть приподняла пеленку сначала на одном кувезе, потом на другом, сверилась с бирками на руках у младенцев, глубоко вздохнула – маска облепила ей нос и рот – и открыла дверь в холл. Сквозь дрожавшее в глазах жаркое марево Ольга глянула на Алексея Ивановича. Взгляд его застыл на пеленках, скрывавших неподвижные младенческие тела, на шее под мочкой уха быстро-быстро скакала жилка, побелевшие пальцы сжимали трубчатую ручку кувеза.

– Завьялова и Скварян, – услышала Ольга негромкий голос, пока дверь закрывалась, – пойдемте со мной.

Ольга мгновенно переместилась внутрь сознания незнакомых ей Завьяловой и Скварян, чьи жизни в эту секунду разделялись на до и после, разрубались непоправимостью, сводились в одну точку, где, холодная и неподвижная, навечно оставалась плоть их от плоти. Маска впилась Ольге в лицо, отрезая последний скудный воздух. Сдирая ее, Ольга оцарапала ногтем щеку.

– Выходим, – хрипло приказал Шевчук и указал Ольге в проем напротив входа в отделение интенсивной терапии. Напоследок он еще помог медсестре ввезти в реанимацию четыре новых кувеза с младенцами, потом дверь закрылась, едва слышно всколыхнув тяжелый, густой воздух.