Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

В других палатах не так, на всех нас не хватает. И результаты там другие. – Он помолчал. – В ПНИ никто не станет с ними возиться. Там и своих достаточно. А если создать им условия, они оживут. Но мне, похоже, не оставляют выбора.

Опираясь обеими руками о кровати, в середине ряда неторопливо поднялась с пола низенькая старуха. На голове у нее светлел густой пух. Лицо у ба заметно разгладилось и посвежело, губы стали ярче. Глаза, уже не дымчатые, а сине-серые, совсем не стариковские, с любопытством осматривали Ольгу.

– Ваша? К ней иногда приходит женщина, называлась правнучкой.

– Моя племянница, – кивнула Ольга.

– Зина, – позвал Шевчук, и бабка живенько обернулась на голос, нашла его взгляд и улыбнулась. Ольга едва слышно ахнула: на голых дёснах старухи сверху появилась белая полоса, а снизу торчали вполне полноценные зубы высотой примерно в половину обычных.

– Поговорите с ней, – предложил Шевчук и отвернулся: еще одна пациентка тянула его за руку. – Я занят, подожди, – строго сказал он, но та продолжала тянуть и заглядывала ему в лицо. – Поговорите, не бойтесь, – повторил он Ольге. – Смотрите, они меня не трогают. – В этот момент настойчивая пациентка дернула его особенно сильно, и он вынужден был ухватиться за блестящую спинку кровати. Ольга невольно улыбнулась. Потом вздохнула и сделала три шага в сторону ба. Теперь их разделяло не больше полутора метров.

– Ба, привет. Ты меня не помнишь, я Ольга. – Она не знала, что еще сказать.

– Представьте, что перед вами ребенок, – подсказал доктор. – Довольно маленький – может быть, год или около того.

– Я не могу.

– Хорошо, тогда посмотрите в глаза, улыбнитесь и попросите что-то простое.

Ольга неуверенно взглянула на него, с трудом подавив желание вгрызться в заусенец на большом пальце.

– Смелее, – ободряюще улыбнулся доктор. – У вас получится.

Цепляясь за его улыбку, как за страховочный трос, Ольга вдохнула поглубже и произнесла:

– Ба… Зина!

Старуха повернула голову.

– Зина. – Ольга растянула губы, надеясь, что выглядит приветливо, и помахала рукой.

Старуха заулыбалась в ответ, белели ростки зубов посреди влажного рта. Ольга запретила себе отворачиваться.

– Ба… Зина, дай мне… – Она огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. – Дай мне стакан, – указала она на пластиковый одноразовый стаканчик на тумбочке за спиной у старухи.

Дверь отворилась и впустила медсестру, но доктор жестом приказал ей остановиться, и та замерла на пороге.

Ба проследила взглядом за Ольгиной рукой, не очень ловко повернулась, обхватила стакан всеми пальцами – тот тихо захрустел и смялся, – снова неуклюже развернулась и мелкими шагами подошла к Ольге. Забирая стакан, Ольга коснулась ее руки. По тыльной стороне сухих бабкиных ладоней под россыпью пигментных пятен змеился, разветвляясь, сине-фиолетовый, жутковатый рельеф выпуклых вен.

– Спасибо, Зина! – старательно, как малышу, выговорила Ольга.

Старуха снова заулыбалась. Ольга услышала тихий, едва слышный вздох сбоку, будто доктор перевел дух.

– Молодец! – сказал доктор старухе. – Если хотите, можете побыть с ней еще. Мы никого не гоним.

Это последнее, чего Ольга хотела.

– А младенца вашего я, разумеется, возьму. Пусть подойдут к тому же входу, что и вы. Сейчас распоряжусь, чтобы их встретили. Стул, раскладушку и белье придется привезти из дома. – Он горько усмехнулся. – Не из-за вас, не подумайте. Можете писать что угодно.

Он резко повернулся, быстро пересек палату своими несоразмерными шагами, и спина его скрылась за дверью.

Ольга вдруг почувствовала себя брошенной, оставленной один на один со своими страхами. Она готова была побежать за ним, но не смогла придумать повода и еще несколько минут видела в воздухе его неулыбку.

Глава 17

Самым первым воспоминанием Богдана был страх. Другие люди помнили маму или папу, любимые игрушки, день рождения или двор с детской площадкой. Богдан вылуплялся из кошмара несколько лет.

Жизнь внутри него была такой, что память на всякий случай держала под замком все, что могла. Но подчинить себе всего Богдана у памяти не получалось. Скажем, живот его проявлял самостоятельность: в нем надолго осталось ощущение болезненной пустоты и холода, даже когда Богдан уже вырос. То же и с сердцем: оно сначала билось часто и жарко, и Богдан изнемогал от его бега, а потом с размаху замирало и через паузу начинало стучать медленно и тягуче. Такие скачки тоже были родом из кошмара, как и шум в ушах, как и липкая кожа, как ладони и ступни, которые становились настолько ледяными, что, казалось, могли сами собой отвалиться от Богдана и с глухим стуком расколоться на части. Все, что касалось ощущений, память спрятать не смогла. За них, как за ниточку, Богдан невольно вытягивал факты, детали, клочки. Хотя предпочел бы ничего не вспоминать.

Сначала все звуки были как далекое эхо. Так они слышны под водой. Звуки вроде есть, а смысл их неясен, хотя можно всех различать по голосам.

Богдан хорошо помнил пол. Пол был паркетный, паркет настелен елочкой, он гладкий и скользкий, если ложиться на него в одежде, и, наоборот, хватает за все места, если ползти по нему голым. Поэтому Богдан не давал себя раздевать, стекал на пол сквозь руки и ноги, молниеносно втягивался под кровать и замирал у стены.

Когда было светло, невдалеке от Богдана в просвете между кроватью и полом свисала коричневая бахрома, собранная в кисточки. Кисточки двигались от сквозняка, если кто-то заходил или если была открыта форточка, а она была открыта почти всегда. Бабушка боялась, что он задохнется под кроватью, потому и не закрывала ее. На ночь с кровати снимали покрывало, складывали на стул, который задвигали под стол сбоку от кровати, сразу за тумбочкой. Тогда бахрома иногда свисала уже со стула, но бывало, что и нет. Это все Богдан понял позже, поначалу же не осознавал, что бахрома – вещь: как ее положат, так она и лежит. Он просто следил за ней глазами. Без нее следить было не за чем, и это тревожило Богдана.

Когда стало понятно, что он не будет спать в кровати, его перестали раздевать. Вместо того раз в неделю его мыли и в четыре руки упаковывали в теплую пижаму, которая была на нем днем и ночью. Пижама была светло-синяя с рисунком из машинок – темно-синим. Когда не было бахромы, он разглядывал машинки на пижаме. Это были грузовики, он мог различить кабину, на ней – дверцу и подножку, а позади – кузов, пустой. И большие колеса. Если пошевелить рукой, грузовики ехали куда-то, а может, не ехали, но точно двигались. Он научился успокаивать себя, чуть шевелясь, заводя грузовики, и ему становилось